С улицы, через решетчатое оконце, донесся какой-то глухой шум. Как будто вдали, кварталов за пять, дикими голосами кричала большая толпа. Мальчик проснулся, заворочался и поднял голову.
— Ой, что это?.. Опять громят, должно быть.
Никак нельзя было разобрать, что именно такое кричат: не то «ура», не то — «долой». Как бы то ни было, непонятный рев разжигал любопытство, и камера начала казаться нам все несноснее. Там, за стеной, люди что-то такое делают, а мы, свободные граждане, сидим в полицейском подвале и рассматриваем темно-коричневые арабески.
Опять показалась голова Авилова.
— Слышите?
— Слышим.
— Громить зачали.
— А вы помогаете?
Авилов обиделся.
— Зачем так говорить? Мы, то есть полиция, имеем обязанность наблюдать порядок… А только что у нас теперь никакой силы нету.
— Как это силы нету?
— Очень даже просто. Обессилели. Теперь мы смотрим только, как бы самих себя сохранить. Потому бунт. И подавление беспорядков поручается военным силам… Вот, если вы на погромщиков-то попадете — плохо. Разорвут.
— Благодарим покорно.
Авилов исчез. Я опять посмотрел на часы: еще двадцать минут остается.
Рев затих. Ушли дальше или, может быть, военные силы занялись подавлением. Где-то бухнул револьверный выстрел.
— Боюсь! — пробормотал мальчик, стараясь скорчиться в углу так, чтобы его совсем нельзя было заметить. Наш старик опять принялся его успокаивать.
— Чего ты, дурашный? Разве тебя тронут?
— Бо… боюсь… Убьют!
— Спи лучше. Выспишься, а там тебя и на волю отпустят. К мамке пойдешь.
— А моя мамка далеко! — меланхолически протянул грек. — Она меня уже два года не видала.
Жестяная лампочка на стене светила плохо, но чадила так, что становилось трудно дышать. Рабочий вдруг вскочил с места и сердито выругался, расстегивая рубаху.
— Кусают уже, каторжные! Ну ее к черту, амнистию эту… В тюрьме лучше было.
— Да, в самом деле, господа, пойдемте наверх! Не до ночи же мы так будем сидеть.
Мы решительно двинулись к выходу, но в этот момент дверь распахнул какой-то околоточный и любезно предложил:
— Пожалуйте, господа!
Вышли из подвала, прошли несколько шагов по двору и поднялись по лестнице в приемную полицейского управления. Там были хорошие лампы, мягкая мебель, портреты на стенах, — одним словом, по сравнению с подвальной камерой, полный комфорт. Дверь в соседнюю комнату была открыта, и за ней виднелись согнувшиеся над столами фигуры писцов. Толстый помощник полицеймейстера ходил между столами и дымил сигарой. Какой-то другой чиновник, рангом пониже, вышел к нам навстречу.
— Скажите, пожалуйста, в каком участке находится квартира каждого из вас?
Мы с некоторым недоумением переглянулись. Никто из нас, садясь в тюрьму, квартиры за собой, разумеется, не оставил, и поэтому все мы определенного жительства теперь не имели. Я разъяснил чиновнику это обстоятельство, и он, хотя не сразу, но все-таки понял.
— Действительно… Это мы не приняли во внимание. Я сейчас доложу.
В соседней комнате он переговорил, энергично жестикулируя, с помощником полицеймейстера и потом вернулся к нам вместе с ним.
Помощник обвел нас оловянными глазами, а потом перенес взгляд на собственную сигару.
— Так у вас нет квартир?
— Нет.
— А где вы их наймете?
— Где случится.
— Это невозможно, господа. Никак невозможно. Мы должны выпустить вас под гласный надзор. Да, под гласный надзор. Полицеймейстер находит, что так следует из смысла бумаги о вашем освобождении.
Я не имел никакого представления о том, насколько прав полицеймейстер. Манифеста об амнистии никто не читал, да его, по-видимому, в городе еще и не было. Все-таки нужно проверить.
Я заявил о желании увидеть самою господина полицеймейстера.
— Уехал с докладом… Да вы не беспокойтесь, это уже верно! — утешил меня младший чиновник.
— Да вы где будете жить, например? — настаивал помощник.
— Ну, предположим, что в первом участке.
— Очень хорошо. Мы отсюда отправим вас в первый участок, а там пристав вас освободит, взяв подписку.
Оловянные глаза медленно проползли по нашим лицам, а затем их обладатель возвратился в соседнюю комнату.
Чиновник принялся допрашивать других, хотя и свободных, но поднадзорных граждан, — где они намерены остановиться. Ко мне присоединился, по старой тюремной дружбе, учитель Скуратов, а остальные четверо остановились почему-то на четвертом участке.
Недоразумение разрешилось к обоюдному удовольствию, и чиновник отправился писать соответствующие бумаги.
А мы опять принялись ждать.
Ждать здесь, в приемной, было, впрочем, много веселее, чем в подвальной камере: то и дело являлись довольно занимательные посетители.
Спрашивали они все «самого» полицеймейстера и, узнав, что его нет, грустно вздыхали и мирились на помощнике.
Первым пришел толстый человек в синей поддевке и с пробором в волосах, — по-видимому, из торгующих мещан. Помощник тупо таращил на него глаза, а тот жаловался, вытирая клетчатым платком вспотевшее лицо.