— Громят все подряд… Сделайте ваше одолжение! До меня уже только две лавки остались… и никакой защиты не имею… Сделайте ваше одолжение! Я всегда за веру и отечество… Почему же должен пострадать? Соблаговолите двух человек для охраны… Уж я по мере сил… Сделайте ваше одолжение…
Помощник топорщил усы.
— Не могу. Нет людей и потому не могу. Люди нужны нам самим для охраны управления и участков.
— Так ведь я… Ах, Боже Ты мой! Сделайте ваше одолжение! А я со своей стороны…
Торгующий мещанин отворотил полу поддевки и полез в карман. Помощник ухватил его за рукав и увел в противоположный угол комнаты, подальше от наших любопытных взоров.
— Хорошо. Поезжайте в ваш участок. А я скажу по телефону приставу, чтобы он выдал вам охрану.
— Сделайте ваше одолжение! Теперь, может, меня и громят уже…
Сейчас же после человека в поддевке явился старый армянин с длинными белыми усами и большим носам.
— Господин хороший! Господин генерал! Моя шашлычная пропал, с концом пропал! Почему так?
— А ты не кричи, любезный! — посоветовал помощник. — Говори потише, потому что я не глухой.
Армянин в отчаянии всплеснул руками.
— Ах, как не хорошо! Разбойник ходил, посуда ломал, вино выпил, сыр, колбас, петрушка поел… Почему так? Твой полицейский стоял, я ему кричал, он мне ничего не помогал! Почему так?
— Будешь еще кричать, я тебя вон выгоню! — еще хладнокровнее сказал помощник, помуслив палец и заклеивая на сигаре трещинку.
— Как я могу не кричать, когда меня в одной рубашке пускал? Почему так? Я твоему полицейскому деньги платил, шашлык кормил. Почему не помогал? Теперь буду звать свой молодой человек. У них большой кинжал есть. В пузо раз, и готово.
Армянин сделал картинный жест, прицеливаясь помощнику пониже последней пары форменных пуговиц. Помощник сказал:
— Пошел вон! — повернулся и ушел.
В промежутках между жалобщиками яростно звонил телефон. Помощник отзванивал, прикладывал к уху трубку и говорил:
— Что такое? Не торопитесь, ничего не могу понять… Пять человек?.. Ага… Не знаю… А приставу докладывали?.. Что сгорело?.. Хорошо, я распоряжусь… Задержали? Доставьте собственными средствами. Свободных городовых нет.
А чаще всего сообщал:
— Ничего не знаю. Обратитесь к его превосходительству.
Младший чиновник вызвал, наконец, в соседнюю комнату тех товарищей, которым понравился четвертый участок. Там он долго, путаясь и начиная сначала, проверял по списку их фамилии, а затем отправил с четырьмя городовыми в новое путешествие.
Мы с учителем остались вдвоем и совсем загрустили. Учитель, как натура более экспансивная, неистово грыз свою бородку и ворчал под нос самые страшные проклятия по адресу предержащих властей. Я предпочитал, считаясь с отношением наличных сил, более «парламентский» образ действий и отправился в соседнюю комнату.
Секретарь управления, завидев меня издали, хотел было ускользнуть, но я поймал его за рукав и начал жаловаться:
— Помилуйте, на что же это похоже? Мы, кажется, с двух часов дня все освобождаемся и освободиться не можем. Я, наконец, есть хочу.
Толстый секретарь высвободил рукав и развел руками:
— Не от меня зависит, сударь. Бумага для вас уже готова, а городовых для сопровождения нет. Было четыре человека, так мы их отправили с вашими… соучастниками. Теперь уже придется вам подождать, пока они назад вернутся.
— А как долго это протянется?
— Ну… полчаса. Или час, в крайнем случае.
— А нельзя ли нам самих себя отправить в участок? Без сопровождения? Мы возьмем бумагу и пойдем.
— Не-ет… — задумчиво протянул секретарь. — Это невозможно. Во-первых, с вас еще не взята подписка о подчинении гласному надзору, а, во-вторых — э… во-вторых, знаете, вам не безопасно будет теперь ходить по улице без охраны. Вы знаете, какое время…
Вторая причина показалась мне довольно нелепой, но секретарь заявил:
— Жалуйтесь, если хотите. А ждать придется.
Я вернулся в приемную. Учитель сидел там на своем прежнем месте и читал какой-то печатный листок.
— Что это у вас?
Он, молча, передал мне листок. Наверху стоял заголовок телеграфного агентства, а немного ниже — напечатанная крупными буквами обычная формула начала манифеста. Совсем внизу, под манифестом, было напечатано: «Дан в Петербурге, октября 17-го дня».
Тут только я и прочел его в первый раз, этот манифест.
— Так вот какие дела! — многозначительно проговорил учитель, когда листок с манифестом был отложен в сторону, и стремительно побежал в соседнюю комнату — воевать. Оттуда до меня донесся его высокий тенор с аккомпанементом целого хора полицейских голосов, и когда тенор добрался до самых высоких нот, и в нем почувствовалась некоторая хрипота, я отправился на подкрепление.
Учитель читал секретарю, помощнику и младшему чиновнику очень живую лекцию по конституционному праву. Я подождал, пока он совсем задохся от негодования, и поставил слушателям ультиматум:
— Или немедленно ведите нас в участок, или я немедленно вызываю сюда по телефону прокурора суда для выяснения конституционных недоразумений.