— Да так. Шпики указывают, а черносотенцы бьют. Вчера трех убили, а сегодня уже четверо ранено.
— А что же наши-то смотрят?
Товарищ развел руками.
— Ничего не поделаешь. Тут теперь такая работа… Да и оружия мало. Вот армян сегодня позвали в оборону… До свидания!
В пятом часу достигли, наконец, цели нашего путешествия. Дежурный городовой пропустил нас в калитку и крикнул кому-то во дворе:
— Авилов, принимай!
Подошел Авилов, взял у старшого бумагу.
— Кто такие? Почему?
— А это уже нас не касательно. Расписывайся, старая селедка. Мы еще сегодня не обедали. В казармы пора.
Авилов молча указал пальцем на сводчатую дверь, которая вела в подвал. Мы знали уже по собственному опыту, что за этой дверью находятся те самые клоповные камеры, которые оставили у многих из нас такое неприятное воспоминание, и поэтому шумно запротестовали.
— Что такое? — окончательно изумился Авилов. — По какому такому правилу не идти в камеры, раз ежели вас привели с конвоем?
— Потому что мы уже не арестанты. Мы — свободные граждане.
— Они на освобождение, — пояснил старшой. — Читай бумагу-то….
— Черт их знает, что за времена пришли! — огорчился Авилов. — Погодите, сейчас пристава позову.
Пристава мы прождали долго, минут пятнадцать. Солдаты ворчали, мы тоже начали приходить в скверное настроение.
По небу тянулись густые клубы дыма. Где-то был пожар.
— Не иначе, как опять кого-нибудь жгут! — решил старшой.
Явился, наконец, в сопровождении Авилова, пристав и посмотрел на нас с таким недоумением, как будто мы не из тюрьмы пришли, а с неба свалились.
— Вас всех освобождают?
— Как видите.
— Очень приятно слышать. Только уж вы, господа, зайдите все-таки в камеру, пока полицеймейстер приедет. Мы вас и запирать не будем, а все-таки зайдите.
— Да неужели нет у вас другого помещения для того, чтобы обождать?
— Нас-то отпустите, пожалуйста! — взмолился старшой. — До сей поры не обедали.
— Конвой может идти. А вы, господа, пожалуйте в камеру. Это недолго… Вас это, значит, по амнистии?
— Надо думать — по амнистии. Да у вас разве нет еще манифеста?
— Ничего у нас нет! — отмахнулся пристав. — И нам это все равно, раз суд приказывает выпустить.
Спорить нам надоело, и мы пошли в камеру — тесную и сырую подвальную комнату с узким окном, забранным двумя решетками. Ровно три четверти камеры занимали широкие нары с блестящими, скользкими от грязи досками настилки. Штукатуренные стены сплошь были украшены хитро переплетающимся узором из темно-коричневых запятых — результат долговременной борьбы наших предшественников с одолевавшими их паразитами.
Заросшее пылью и плесенью оконце с двумя решетками пропускало совсем мало света, и в камере висел густой полумрак, казавшийся нам совсем непроглядным после яркого солнца на улице.
Почти ощупью нашли себе места на нарах и сели. Оказалось, что кроме нас шестерых в углу копошится еще что-то маленькое. Рабочий зажег спичку и осветил мальчика лет двенадцати, в форме городского училища, который сжался в комочек и поглядывал на нас испуганными, заплаканными глазками.
— Ты что тут делаешь, паренек? — удивился крестьянин.
— Сижу-у… — жалобно ответил тоненький голосок.
— Плохи твои дела… За что же тебя — этакого? Или с мамкой поссорился?
— Нет… Я за политику.
— А-а…
Крестьянин почесал за ухом.
— Чудны дела твои, Господи… Старых выпускают, а малых сажают. Да ты что делал-то? Бомбы бросал?
— Нет… Я пристава обругал. А он меня и… запер…
— Только и всего? Ну, ничего, малец, не горюй. Теперь, видишь ты, амнистия… А за что же ты его обругал-то?
— Да потому что теперь эта самая… как ее… Вот, мы стояли, а он нас разгонял. Я его и обругал… а он меня… он меня… запер…
Мальчик утирал кулаками глаза и жалобна всхлипывал. Крестьянин погладил его по голове.
— Ничего, паренек, не убивайся, я тебе говорю… Выходит, за правду потерпел. Вот и держи себя молодцом.
Мальчик притих, свернулся калачиком и скоро начал дышать ровно и медленно. Должно быть, — заснул.
Мы сидели в потемках и чувствовали себя очень глупо. Грек обнял свои колени руками и, покачиваясь из стороны в сторону, затянул какую-то заунывную песню на незнакомом языке.
— Не войте, Георгопуло! — потянул его за рукав учитель. — И без вас тошно.
Помолчали.
— Что же теперь дальше будет? — сонно спросил рабочий. — Ведь это выходит — наша взяла, а все старое на своих местах… Так оно и будет?
— Поживем — увидим! — отозвался кто-то. — Может быть, еще и из участка не выпустят.
Дверь приоткрылась, и в щели показалась физиономия Авилова.
— Может, вам лампу подать?
— Давайте! — обрадовались мы. — Все-таки веселее будет.
Страж повесил на стену маленькую жестяную лампочку. Сделалось, действительно, немного веселее: по крайней мере, противный серый мрак остался теперь только в дальних углах.
Я посмотрел на часы.
— Знаете, господа, уже шесть. Когда же будет конец?
Учитель предложил подождать еще ровно полчаса и затем, если и тогда дело останется все в том же положении, поднять скандал.
— Ведь это издевательство! Что им еще от нас нужно?