В городе, рассказывал Саэд, половина людей хинду, которые говорят на каннара, а другая половина — мусульмане, говорящие на урду. По референдуму Бидар отошел к штату Майсур, где говорят на каннара, хотя исторически город ближе к Хайдарабаду.
Пока мы разговаривали, из-за угла вынырнула шумная процессия. По дороге одна за другой катились с десяток колясок рикш, украшенных яркими афишами, рекламирующими новый индийский кинофильм. Патефон через усилитель горланил какую-то кинопесенку. Толпа любопытствующих бидар-ских ребятишек, ковыряя в носах, с серьезным видом следовала за рекламным кортежем. В городе есть маленький движок, который дает электрическую энергию для освещения середины главной улицы города, дома районного администратора и местному кинотеатру. Это едва ли не первые ростки современности в Бидаре.
Начинало темнеть. Пора было думать о ночлеге. Мы выехали на северную окраину города, где возвышенность, на которой стоит Бидар, заканчивается крутым обрывом. Над обрывом грозно высились зубчатые стены. Дорога, выйдя из крепостных ворот, круто сбегала вниз на лежавшее под стенами Бидара бескрайнее Деканское плато.
Чуть в стороне от стен крепости, на самом краю обрыва, ласточкиным гнездом ютилось небольшое двухэтажное здание современной постройки. Сюда и привез нас Саэд Мохаммед.
— Вот вам и ночлег! — сказал он. — Раньше этот особняк принадлежал оцному богатому бидарцу мусульманину, но после 1947 года он уехал в Пакистан, и теперь здесь гест-хауз — гостиница.
Мы вышли на широкий балкон, по которому, казалось, хлестали все ветры Декана. Ветер валил с ног, но не мог отвлечь нас от созерцания величественной панорамы. Внизу лежала необозримая, поросшая мелким кустарником равнина. На этой колоссальной равнине почти не видно было признаков жизни. Лишь кое-где бурыми пятнами выделялись маленькие деревеньки здешних крестьян да поля, усеянные крупными камнями. На самом горизонте виднелись приземистые, сизые от расстояния холмы.
Справа, в довольно глубокой лощине, издали похожие на серо-синие кегли, стояли крупные сооружения, окруженные густой зеленью.
— Гробницы Бахманидов, — объяснил Саэд Мохаммед. — Там лежат все они, начиная от султана Ахмеда Шаха Вали Бахмани, который перенес сюда столицу из Гулбарги. А даргах, что стоит на полдороге к гробницам, принадлежит династии пиров — духовников Бахманидов.
Мы обошли вокруг здания по балкону. С балкона был отлично виден и сам Бидар. Саэд Мохаммед рассказывал:
— Вон там, в обрыве, выкопана пещера. Видите крест? В пещере некогда жил христианский святой — перекрещенец из хинду. И по сей день каждый год здесь состоится урс в его честь. А вон те развалины — казармы негритянских сипаев (солдат), которые служили в армиях Бахманидов. Там же находились и их кухни. Котлы, конечно, давным-давно выворотили и унесли, но каменные таганы, на которых они стояли, целы по сей день. Пять веков назад здесь не было пустого места. Ведь в Бидаре и вокруг него жило больше миллиона человек, да еще несколько сот тысяч служило в армии, в конной и слоновой кавалерии. И все это видел Афанасий!
Наступала ночь. Тучи, обложившие небо, так и не рассеялись. Равнина внизу затягивалась сизым холодным туманом. Вместе с порывами ветра на «ласточкино гнездо» все чаще обрушивались потоки мелкого, но упорного дождя. Саэд Мохаммед зажег два переносных фонаря, передал их нам и отправился домой.
Темнота сгущалась все сильней. Упорней дул сырой резкий ветер, от которого дребезжали ставни. Стало по-осеннему холодно, и нам пришлось завернуться в пледы. Пустой дом содрогался под напором буйных стихий. Казалось, еще минута — и он покатится вниз, в пропасть. Сильные порывы ветра наконец погасили дрожащие язычки фонарей, и наступила кромешная темнота.
Дом словно ожил. По его пустым комнатам понеслись какие-то таинственные многозначительные перестуки, шелесты, громкий шепот. Ветер то пел заунывные, суровые песни, то свистел по-разбойничьи, и вдруг, сквозь весь этот шум, до нас ясно донесся щемящий сердце печальный колокольный звон. Он летел откуда-то издалека, вызвав в нас целую сумятицу чувств. Что за звон? Или, может быть, это просто почудилось?
И нам казалось, что Афанасий Никитин, о котором мы так много думали все эти дни, имя которого мы столько раз здесь слышали, невидимый, в тоске бродит вокруг дома и стучится в наглухо захлопнутые двери, разыскивая земляков!
Вот какие фантазии приходили нам в голову той ночью в пустынном доме на краю обрыва, когда кругом в непроглядной тьме бушевали неукротимые стихии! Мы спали, что называется, вполглаза.
А ранним утром словно ничего и не было. Лениво накрапывал дождик. Было прохладно и тихо.
