Бурные девяностые отразились также и на служителях Мельпомены. Власть почти перестала финансировать искусство. Кино снимали редко, в театрах многие директора освобождали помещения под рестораны, магазины, туристические фирмы. Все сдавалось. Правда, делалось это якобы под оплату новых постановок и под увеличение зарплат сотрудникам. Зарплаты не увеличивались, а порой еще и задерживались. Спектакли выпускали с теми минимальными вложениями, которые выделяло министерство. Куда девались деньги от сдачи помещений, можно было только догадываться.
Казалось, что в стране наступил полный беспредел. Все хотели все и сразу! Все обогащались, кто как мог.
Наконец наступил новый, двадцать первый век. Вместе с ним пришла и новая власть. Жизнь в стране стала постепенно упорядочиваться. Шатания в стране прекратились. Гринье успокоился и оставил свои мысли об отъезде из России, тем более что его жена тоже обрела покой, приступив к преподаванию, и ее неуемная творческая энергия нашла свой выход если не в ролях, так хоть в подготовке новых талантов для театров. Она отработала четыре года на курсе Снежко и выпустила своих первых учеников. К сожалению, в последнее время среди абитуриентов очень редко встречались будущие актеры на роли героев и героинь. Поэтому когда, уже выходя из института, Гриславская увидела фактурного красавца, улыбающегося такой завораживающей улыбкой, она не могла пройти мимо. Рядом с ним была эффектная девочка, но ее рост смутил Марию Федоровну. В театре все партнеры будут ниже или, в крайнем случае, такие же, как она.
– Простите, вас, кажется, Аней зовут? – спросила Гриславская, когда они пришли в канцелярию, где заполнялись анкеты будущих абитуриентов.
– Да, – утвердительно кивнула головой девушка.
– Какой у вас рост?
– Метр семьдесят четыре.
– Очень вы высокая для актрисы, – ужаснулась Гриславская. – Представляете, какого роста должен быть ваш партнер, если вы еще каблуки наденете?
– У нее отличный рост! – выступил в защиту своей подруги Денис. – На сцене она будет очень здорово смотреться!
– Ладно, не волнуйтесь, – успокоила их Мария Федоровна. – Главное, в конце концов, – это талант.
Их записали.
– Вам повезло, – внося их фамилии и данные в список, сказала секретарь канцелярии. – Успели. Завтра у нас последний день прослушивания перед турами.
У Ани бешено забилось сердце. От волнения кровь прилила к щекам. Какой ужас! Она могла вообще опоздать!
– Во сколько завтра?
– В одиннадцать часов, – ответила секретарь.
– Мария Федоровна! У меня просто нет слов. Вы, как добрый ангел, появились, чтобы нас спасти, – с глубоким чувством благодарности произнесла Аня.
Когда они вышли из канцелярии, Денис обратился к Гриславской:
– Я не знаю, что я буду завтра читать. Дело в том, что я не думал поступать, это решение пришло вдруг, когда я ехал в поезде. Я не готовился.
– Это плохо, – расстроилась Гриславская. – Но неужели вы не знаете наизусть ни одного стихотворения?
– Знаю, конечно.
продекламировал Денис. – Это я со школы помню. И даже одну басню Крылова помню: «Вороне где-то бог послал кусочек сыру», а вот прозы у меня нет.
– Хорошо. Я сама завтра приду на прослушивание. Разберемся. Вы только, юноша, хотя бы то, что знали когда-то, вспомните хорошенько.
Прослушивание желающих стать артистами проходило в несколько дней. Проводили его дежурные преподаватели. Гриславская еще никогда не была на этом этапе отбора. Здесь испытывали себя любые желающие, а среди них было столько случайных людей! Приходилось прослушивать более тысячи человек. А вот уже до творческих туров допускались только те, у кого были проблески таланта. Далее все они проходили через сито трех творческих экзаменов, называемых турами, которые внимательно просматривали уже преподаватели набираемого курса, и с каждым туром абитуриентов становилось все меньше и меньше. После третьего оставались только самые талантливые. Их не должно было быть более двадцати шести человек. Именно эти счастливчики допускались к общеобразовательным экзаменам, но и там иногда бывали казусы. Некоторые, пройдя сложный отбор среди тысячи желающих, в сочинении по литературе делали такое количество ошибок, что натянуть тройку было совершенно невозможно. Конечно, они не принимались в институт, но это бывало крайне редко. Далее происходил еще отсев во время учебы на первом, и особенно на втором курсе, за профнепригодность. Ведь не всегда можно было угадать при приеме в перспективе творческие возможности студента, и только во время занятий выявлялось, что произошла ошибка и этому молодому человеку лучше выбрать другую профессию. В итоге звание актера по окончании четвертого, последнего, курса получали всего только от восемнадцати до двадцати молодых талантов.