По фактической погоде полностью

– Дорогая, любимая!.. Я хочу поднять этот тост за тебя, родная, ибо мы с тобой, как говорится, два берега у одной манды! Сорок четыре года я тебя люблю и обожаю, у меня по отношению к тебе штилей не бывает, это ж Айвазовский, девятый вал, он палитру заебал! Мы с тобой всю жизнь… сообщающиеся сосуды! (В сторону.) Сосу, дык! Ты, сука в ботах, отставить комментировать, когда я говорю! (Имениннице.) Ну, перебивают, так если хуем не вложено, то кувалдой не вобьешь! Я тебе желаю… чтоб три голубя – и на конце канарейка! Ибо если не стоит, то не стоит! Главное, чтобы был шпокен блюмен на блицпистон, однозначно! И, как говорил наш дорогой учитель – в женщине обязательно, чтоб по пизде разбойница, а в глазах тоска! Чтоб, значит, не ебать-копать, ебись-провались – всего две позы по Камасутре… (В сторону.) Девки спорили на даче, у кого гандон лохмаче! Так о чем это… Ты ж понимаешь, когда вынимаешь? Ха-ха-ха! Родная! Я ж тя ревную, когда нахуярюсь! (В сторону.) Ты, молчи, Луис Альберто, муж рабыни Изауры, у тебя имплант в трусах! (Имениннице.) Любимая, прости, я всем ебу мозги, но очень аккуратно. Я тебя обожаю, уважаю… В телевизоре одна программа – унитаз, другая – унитаз, а я смотрю канал «Культура» и «Спас» и оттуда черпаю глубины свои..! (В сторону.) Да вы мне все похую, как я вас люблю. (Имениннице.) Ты прости, любимая, я ж щас тебе от чувства своего спою хуйнанэ из балета «Гаянэ»!.. (В сторону.) А? Ой, хуевато-хуевато я вижу, это я по-японски… Куда там смотреть-то, под лупой не разглядеть, микроскоп закажу! (Имениннице, с большим чувством.) Одним словом, хер с нами и хуй с ними – с днем рождения, любимая!!!

…и сидим в разных комнатах, он в своей, я через две комнаты – в своей, встречаемся на кухне. У него своя полка в холодильнике, если бы не был таким жмотом – точно бы завел себе собственный в своей комнате. Он всегда считает, на какое количество денег я наела сегодня – чуть ли не в миллиметрах меряет «общий» кусок сыра. В больнице сам появился только один раз, когда переводили из реанимации после ампутации. Зато всем рассказывает, сколько денег он «угробил на ее врачей». На 35-летие совместной жизни расщедрился, заказал домой пиццу, выпил кока-колы за мое здоровье и произнес тост: ты никогда не была мне женой, потому что у тебя нет этой хромосомы – «быть женой», но ты знаешь меня и мои слабости лучше всех, за это я тебя и кормлю до сих пор. Когда злится, запирает дверь снаружи, я с коляской не могу выехать. Писать приходится в ведро для бумаг… Если я его не вылью до того, как он обнаружит, может вылить на постель. У него сейчас две любовницы – одна замужняя, другая студентка. Обеих водит домой и опять же припирает дверь снаружи, успевает как-то выхватить у меня из руки мобильник, а стационарный телефон давно уже сломан. Я их не слышу – между нами две комнаты и холл, слава богу, а то бы, наверное, умом тронулась вконец, хотя и так хватает поводов… Иногда любит встать в дверях голым и предаваться воспоминаниям о только что проведенном сексуальном сеансе. Еще очень любит вспоминать Берлинский кинофестиваль десятилетней давности, где за ночь оттрахал двух народных артисток, прям захлебывается от восторга – такой, знаешь, накатанный рассказ, до оха-вздоха отрепетированный, вылизанный, прям номер для шоу. Нанял девушку-уборщицу, выгнал нашу верную Иру, теперь у него Лола, непоступившая студентка, сама понимаешь, зачем она в доме, опять-таки. Она кошку ногой под брюхо пинает, я сколько раз видела. Прошу, кричу – она молча дверь запирает, он ей разрешил… Еще посчитать любит – сколько за жизнь нашу совместную он заработал, и сколько я, и сколько я теперь по идее ему должна за все время совместного проживания. Заоблачные суммы, каждый раз новые и каждый раз все большие и большие, сбивается, злится… Плохо стал видеть совсем, иногда просит ему почитать вслух – особенно любит последнее время Акройда или перечитывать что-то, больше всего Набокова. Почками мучается, конечно, ну и зубы – как же без этого, да только жадничает, экономит, говорю же… Я думала с пенсии как-то ему, по инвалидности-то я же получаю двенадцать тысяч, ну на зубы, но он говорит – подожди, пригодятся еще тебе – на похороны. (Смеется.) Вот видишь – жадный-то жадный, а на зубы себе не берет, совестится!..