Почему так болезненно воспринимается нарушение личных границ именно в замкнутом помещении, когда твоим сокамерницам скучно… Они обсудили по двадцать раз меню на Новый год, вспомнили, как было принято праздновать у родителей, кумов, сватов; им совершенно не интересно услышать другого, скажем рецепт какой-то, ни малейшего любопытства, важно только высказаться про свое – «нет, а вот у нас…». Почему так ранят и кажутся настолько пошлыми разговоры о естественных отправлениях, когда тебя просят посмотреть, какого цвета нынче содержимое мочесборника, приглашают к дискуссии на тему. Ты читаешь, но ей именно сию секунду приспичило показать тебе фотки с прошлогоднего корпоратива, внука в костюме на празднике, летние пейзажи с шашлыками и пойманной рыбой. Если ты в наушниках, но ей надо, то будет громко звать или даже подойдет, чтоб привлечь твое внимание, руками помашет, за наушник дернет – слышь, бабка-то, что орала всю ночь, померла! Ты настолько в раздражении, что честно спросишь в ответ – ну и что?.. – чем даешь повод для бесконечных пересудов о твоей персоне во время променадов по коридору перед обедом. Твой сахар, твоя физиотерапия, ингалятор – все предмет для отвлечения больных женщин от вынужденной праздности. Книг не читают, а телика в холле нет, несовременная больница. Я выучила уже по именам и даже по доносящимся из динамика голосам всех телефонных подруг моих сопалатниц, все реалии всех родственников. В момент особого раздражения уходишь в холл, и пишешь там, злобно рефлексируя, а им скучно, тебя уже обсудили, поэтому тоже вылазят в холл и находят таких же соскучившихся, и снова речь про новогодний стол, селедочку под шубой, мимозку, печень трески и гемоглобин.
Свет выключен, под потолком тяжело кучкуются пухлые комья, влажные глиняные мысли неспящих несчастных женщин. Они сегодня устали – много говорили и вспоминали о любви, в основном о своей, но порой отвлекались на чужую. Для описания самых романтических и эротических моментов ими использовалось полтора десятка слов и междометий, во всех рассказах сквозь слова лился практически осязаемый алкоголь. Они азартно играют в игру «Давай, терь ты расскажи свой первый раз», им от 57 до 88, трое в гостях у двоих (я в холле и не скажу все равно). Хохот, железные зубы, битье по ляжкам. Что-то про баню, визг и восторг. Теперь половина храпит, раскрывшись, разметавшись на узких койках (так жарят батареи, что двери в палаты открыты), а вторая плодит эти тягучие душные мысли о том, что надо бы увольняться с Мосводоканала, но ведь сядет дочь на шею, превратишься в домработницу, а так хоть на людях, хоть повод есть накраситься-причепуриться, хоть есть кого матом весело послать, когда будет перебой с электричеством… А так – внук вообще поселится, а Галька, шалава, загуляет… В другом углу потолка копятся идеи продать квартиру и навсегда отвалить в Гусь-Хрустальный, к маминой и бабкиной могилам поближе, да только Сережка, муж, не схочет, ну а если ему новый мотор на лодку пообещать, мож тогда, да как-то надо, чтоб Петька не узнал, а то начнется – кто бабину сберкнижку трогал да по какому праву, пока камня не поставили, трогать не могли, и будет прав… А как смешно посидели, вспомнили охальное, срамно ругались и чаю пили с шиповником. А эта нос воротит – уходит, ей, поди, рассказать-то неча, детей откуда надуло-то.
И изо всех сил пытаешься не добавлять свою мелочевку к их сизым сырым выхлопам бессонных мыслей, но стайки моих мысленных мыльных пузырей неизбежно взлетают к потолку – успеть бы подарки, гнусный стол № 9 – как его впрясть в новогоднее, не успеваю попасть на юбилей любимого друга, а младшую дочку срочно надо везти к ее психологу, пока не случилось снова срыва… А про мой первый раз тридцать лет тому я сама с собой вздохну и поржу в кулачок, а жалкое гадание на Бродском приносит только полнейшее отрицание женской составляющей. И пузыри лопаются об чужие ватные чувалы, в них много майонеза, незашитых надорванных карманов, россыпи таблеток, толстенных стекол очков из перехода, судоку и телеведущий кадавр Владимир Соловьев, моющиеся тапочки и кусок хозяйственного мыла, соль в коробочке от киндер-сюрприза и долгие, долгие вздохи по ночам, тягостное молчание всех неспящих, у кого все давно прошло, заветрилось, испохабилось и висит легкой взвесью воспоминаний и сожалений о том, что жизнь прошла в ожидании любви.
И у меня, родные мои, и у меня – тоже. Спите спокойно, спите поскорей.
Есть люди, которых не хотят. Никто не хочет. Вот это дело, как таким выжить.
