В комнату входит мама девочки-подростка и ложится на кровать, подпирая голову рукой. Ей хочется поговорить, ей кажется, что она утрачивает связь с той реальностью, в которой где-то в адском масляном котле варится ее хмурый ребенок. Мама сделала все, что сочла нужным, обеспечив всем, на что была способна. Ей хочется по душам. Девочка мечтает до рези в горле, чтобы мать ушла, немедленно, сию же секунду встала с гребаной кровати и закрыла за собой дверь. Но девочка понимает, что так нельзя, что любое пожатие плечом или гримаса неудовольствия вызовет цунами, в котором она бесславно сгинет, захлебнувшись в материнских воззваниях к совести, упреках в неблагодарности. Только бы не сорваться!.. И девочка сдерживается из последних сил, если все обойдется, то она скоро сможет опять бесконечно перечитывать дневник, отыскивая на страницах какие-то признаки приязни к себе со стороны тех, кого она так желает и так ненавидит… Но мама встревожена, поэтому много говорит, повышая голос к концу фразы. Маме одиноко, у нее давно проблемы с желудком и что-то подозрительное по женской части, в чем так страшно пойти и убедиться, на работе смертная тоска и однообразие, и такая тусклая личная жизнь, состоящая из одноразовых отношений в командировках или чужих квартирах, все женаты, никому не интересна она и ее тревоги, и болезни, и долги, все рассказывают о своих женах, детях, работах, очередях на кооператив или «жигули»… и ей тоже хочется этим поделиться с самым близким человеком – с дочерью, но нельзя, она еще маленькая и не поймет, зато она не может же не ценить, как мать убивается, работая сверхурочно, как достает телефоны лучших репетиторов, врачей, косметологов, портних… Мама делает все, что должна, и мама требует слов благодарности.
Девочка-подросток молчит, искрясь.
Мама чувствует, что ее присутствие не нужно никому здесь. Мама плачет. Маме некуда пойти, кроме кухни.
Девочка остается одна и расслабленно вздыхает. Быстро пишет подряд в строчку все известные ей матерные слова, шепчет непристойности, ложится в постель в одежде, ей хорошо, очень хорошо, внутренний демон танцует с кольчатыми бубенцами в руках, их звон убаюкивает, девочка спит тяжким потным сном, пока мать курит на кухне одну за другой, одну за другой, бессмысленно уставившись на настенный календарь с тигром. Цифры на календаре сливаются, часики тихо звякают – Москва, полночь, и к ней тоже приходит сон, маленькая смерть.
– Мне мой принес бананы с пролежнями!
– А мои купили бананы – уже трупы.
– Я б селедки щас так бы съела. Муж говорит, копыта на холодец взял, так рульку пожидился правильной фирмы, теперь второй раз брать, а эту собаке евойной, хрен с тобой, захленись слюной!
– Ой, ну сколько можно орать-то! Больно ей! Пошла на хер, пока поезда ходят!
– Женщина, сойди в пятнадцатый кабинет на процедуры, ноги отваливаются с вас всех сахар брать по пять раз в день. Ну и что – температура, ты ж ходячая! Кашляй тише, ссы медленней!
– Мрут все. Бабка ночь ныла-орала, под утро температуру ей принесли, а она уж все. Выкатили и не накрыли даж лицо-от, а мы мимо до сортира… Ох, царство небесное всем правнославным…
– У меня глаза да нос остались. Ножки, как у козерожки. Пропердеться не могу, болит все. Сглазили меня на Пасху, сглазили.
– Женщина, вы как фамилия? Ну, вспоминай быстрей! Тебе на ночь длинный и короткий, поняла? Короткий – как фамилие твое, ха-ха-ха. Ты потеешь, нет? Мож, климакс, а не пневмония? Че такое «рано», рано у всех неодинаковое.
– Гляди, пузо у меня. Вода одна, вот тут. Потрогай! Да потрогай, грю, брезгаешь, что ли?! Во-от, чуешь? Сливать будут, а я им – только через реланивум чтобы! Иначе я их затоплю, нарочно все, если без реланивума.
– Че на обед? Тьпфу, суфле. Говнофле! Я такое не ем. Я б щас очень горчички на хлебушко. Хлебушко страсть люблю.
