В семь часов вечера мы должны были прийти к Сасаки, но семи еще не было, а за нами уже прибежал сын Сасаки: там уже все было готово. Нас привели в засики, где полукругом около стен постланы были “забутоны” (небольшие четырехугольные коврики для сидения поджав ноги), расставлены “хибаци” (было отнюдь не жарко). Сидело пока только двое: сам хозяин и еще один какой-то рыбник. После обычных формальностей, замечаний о погоде, об усталости и прочем, беседа наша сразу же обратилась на вопросы веры. Порядка особенного не было, говорили обо всем, о чем возникали недоумения. Я, между прочим, объяснял им происхождение различных языческих религий, в которых непременно есть нечто истинное, именно, искание Бога, которого человек чувствует и помнит, только истину эту смешивает с разными своими соображениями и прочим. Между тем понемногу сходились другие слушатели. Пришел “сон-чео”, т. е. староста деревни или голова, печатный старичок:, бритый, корректный, с размеренными манерами, с точными поклонами, — Токура, все время сидевший глубоко понурив голову, очевидно, мучась своей нерешительностью. Собиралось человек 6 мужчин и две женщины (пришла жена Токура), которые обе сидели в соседней комнате, по старинному этикету. Все бывшие
слушатели о. Игнатия, за исключением одного портного, который несколько слушал учение в Хакодате. Так как все они постоянно слышали баптистов, даже нарочно беседовали со здешним баптистским проповедником о вере, то, естественно, разговор склонился к вопросу о причинах разногласий между христианскими исповеданиями, на чьей стороне истина. Таких вопросов обычно в беседах с язычниками избегаем, но на этот раз уклониться от ответа было невозможно. Сказано о католичестве, как искажении православия, и о протестантстве, как благонамеренной, но неудачной попытке исправить это искажение. Говорилось о церкви, как хранительнице Христова учения, которая поэтому и имеет право проповедовать только то и так, что и как заповедал ей Христос, ни более, ни менее, ничто человеческое не должно примешивать к Божественному. Спрашивали и о почитании икон и пр. Вопросы ставили больше печатный староста или рыбник, а Сасаки иногда довольно подробно объяснял им некоторые недоумения относительно православия. В 9 с половиной часов, когда собрались уже все, о. Игнатий начал катехизацию, говорил о необходимости религии, о необходимости подумать, откуда явился мир и в нем человек и т. д. Говорил положительно блестяще, я даже заслушался его. В одном месте даже греческое слово пустил (идол и икона), причем слушатели несколько испуганно откашлялись. За ним я изложил учение Св. Писания о творении мира, о человеке, о грехопадении, его следствиях и о спасении во Христе. Это дало тему для последующей беседы, и мы долго еще разговаривали о вере, о свободе человека и так ровно до 12 часов. Все, видимо, верой очень заинтересованы, слушали внимательно, ясно излагали свои недоумения, очевидно, и прежде об этом они думали и разговаривали между собой. Один, впрочем, молодой парень, пришедший экстренно с какой-то вечеринки, несмотря на все свое усердие, безнадежно уснул и ушел раньше других. На следующий день утром нам нужно было ехать в Кумбецу, поэтому уговорившись на завтра вечером собраться у Токура, мы распрощались и весело пошли в гостиницу. В такой беседе как-то не замечаешь усталости.
Ч
Рыболов-скитник
августа.. Утром выехали в Кумбецу, пять ри. На этот раз мы должны были оставить почтовый тракт, который повернул в лес, мы же направились по взморью. Ехали через несколько деревень, в прежние годы и даже очень недавно здесь жили айносы, но теперь только ничтожные остатки их кое-как влачат существование, по большей части служа работниками на промыслах. Скоро и мы поехали лесом, на этот раз еще более нетронутым, теперь и телеграфа ные столбы не нарушали своим присутствием дикой гармонии. Дорога пошла зигзагами, болота, овраги... Поднимаемся и спускаемся несколько раз по крутым скатам. Особенно запомнилось одно местечко: узенькая тропинка, только чтобы пройти одной лошади, спускается почти по отвесному берегу, в одном месте даже осыпь, земля ползет под ногами, камешки летят вниз, а внизу (сажен 15) пенится о камни море. Оступись лошадь, и пропадешь. Впрочем, лошади к дороге привыкли, идут осторожно, но уверенно. А признаться, было очень жутко миновать эту осыпь.
