— Это кто еще обманщик! — возмутилась я. — Ты обещал не влюбляться! Ты сказал, что женится в этой жизни не будешь! А сам колечко на кухне положил кому? Фильке?
— А почему ты сказала, что не нужен? Какое такое плохое зло я тебе сделал?
Его манера разговаривать просто не давала мне серьезно настроиться, заставляя улыбаться над его фразочками, но я вроде разговаривать сюда шла, не сразу просто получилось.
— Я боюсь, что у меня найдутся генетические отклонения из-за родителей. Я не хочу сделать тебе «плохое зло» и обрекать на жизнь с такой как я.
— Кто тебе настучал? Твои подруги? Я ляпнул это по дури! Я просто идиот!
От услышанного я провалилась в ледяную прорубь. Он так говорил?
— Я не знала, что ты это говорил, но ты прав. У таких, как я, мало шансов быть… не важно.
Я встала с кровати и, вспомнив, что я теперь без платья, решила забрать его футболку. Что уж теперь париться. Буду воровать в наглую.
— Катя, не уходи… пожалуйста... не надо… — попросил Медвежаец, и я ошарашенно смотрела на его растерянное лицо и глаза, в которых опять умирала жизнь.
— Почему, Максим? Зачем тебе такая?
— А тебе зачем такой?
— Какой? Ты мне так и не показал.
Максим смотрел на меня, часто моргая, как будто я ему сказала, что Земля плоская. Я покосилась на синюю вазочку, но, заметив, что он, проследив за моим взглядом, тоже на нее смотрит, быстро отвела глаза. Решив, что рано еще его выпускать, но оказалось, он и сам не собирался, раз не ушел, зная, где это лежит.
— Ключ в синей вазочке, Катюш. Если не нужен, уходи.
— Я и без тебя знаю, где ключ! — я схватила эту вазочку с намерением выкинуть в окно и вместо ключа нашла там записку, написанную почерком моей училки Лики. Для Максима.
— Тут записка. Тебе.
Никогда не понимал этих приторно-слезливых выражений, например, как: «Задыхаюсь от любви». Глупое оно, мне трудно даже нарисовать себе эту картинку. А сейчас лежу рядом с ней на кровати и натурально не хватает кислорода. И дело не только в улетном сексе, когда сорвало все тормоза от мысли, что это в последний раз. От жажды слиться в одно целое, как будто это поможет удержать ее. А в том, что она пробормотала после, отчего дыхание снова перехватило, а сердце вырывалось из груди, видимо, послушать поближе ее тихое признание.
Перегрузка моего нетренированного мозга грозила вырубить мыслительный процесс окончательно. За пять минут такие качели! То «я так тебя люблю, Максим», то «нам не по пути, не хочу портить тебе жизнь».
Было бы там что портить.
В какой-то момент осознаю, что веду себя как те же качели. Катя, уходи — Катя, не уходи. Сколько раз я переобулся за последний час? И даже за последние пять минут? Сам же не готов ее отпустить, тем более после ее признания, а продолжаю по накатанной отталкивать ее.
Нарядная такая, в моей футболке, полезла за ключом, а я понял, что не выпущу, пока не узнаю все причины ее сомнений. Они точно не во мне, иначе Катя бы мне высказала за связанные руки, а в ее искаженном восприятии самой себя.
— Тут записка. Тебе.
Мне не до записок было совсем, но на автомате взял свернутый листок и уставился на него, кажется, перезагружая мозг. Первая мысль была: с какой стати они все лезут в мою жизнь? Каждый первый считает своим долгом ткнуть меня носом. Каждый первый знает, что мне нужно и что мне делать. Идите все… займитесь своими делами! Я знаю, чего я хочу. Осталось выяснить, чего хочет Катя.
Пока я подвисал, Екатерина — ну а как еще назвать женщину со стеком в руке? — ходила по комнате, с любопытством разглядывая все, размахивая нехитрым аксессуаром. А я с трудом сдерживал смех, глядя на эту маленькую развратницу.
— Помочь? — не выдержал я, когда она нашла «Бабочку».
— Не-а. Прочитал, что тебе написала Лика?
Вроде и обычный вопрос, но в голову, как змеи, поползли опять невеселые мысли.
— Катюш, а ты сюда пришла, потому что тебя подружки надоумили?
— Я не знаю. Они все время говорили, что я такая же, как все. Что это все неправда, что люди вешают нам ярлыки только потому, что мы унаследовали гены своих родителей. Что в вашем мире я могу быть на равных с другими.
— Он такой же наш, как и твой. Чего ты боишься, Катюш?
— Что мои дети родятся нездоровыми, — застыв как статуя, тихо сказала Катя.
— И что? Не любить их, что ли, из-за этого? Мы их вылечим, здоровей меня будут. Не прокатила отмазка, дальше.
— То есть тебя не пугает это?
— Катя, ты такая еще глупенькая. А тебя ленты не пугают?
— Не очень. Ты же не вколол мне галоперидол, — пожала плечами Катя, а я, подобрав челюсть, попросил:
— Катя, а расскажи, как ты жила в детском доме. Я и сам все знаю, но лучше сама расскажи.
— Не хочу, — насупилась Катюша, я не выдержал и, усадив на колени, прижал этого котенка, прошедшего ад и сохранившего в себе больше человечности и добра, чем многие, жившие спокойной сытой жизнью. Похлюпав носом, Катя все же решилась:
