Он сидит за старым, шатающимся столом, опустив голову на руки. Его дыхание тихое, хриплое и неровное, будто каждая секунда даётся с усилием. Рядом лежу я – равнодушный свидетель его отчаяния. Мои грани поблёскивают в тусклом свете, каждая отражает его лицо, искажённое страхом и усталостью.
– Что ты со мной сделал? – причитает он, не поднимая глаз. Его голос почти безжизненный. – Всё это… всё из-за тебя.
Но он не обвиняет. Его слова звучат скорее, как просьба, обращённая к пустоте.
Я фиксирую его дыхание, движение пальцев, которые, кажется, ищут опору на шероховатом столе. Я фиксирую пыль, годами оседавшую в заброшенном доме, а сейчас потревоженную его дыханием, и слабый скрип ветра, гуляющего за окном.
– Ты дал мне время, – продолжает он, чуть громче. Его взгляд поднимается к окну, но там нет ничего, кроме серой мглы. – Но что я с ним сделал?
Он смеётся – тихо, нервно, будто смех единственное, что ещё связывает его со здравомыслием.
– Я пытался выжить. Пытался сбежать. Но это не побег, да? Это просто… медленное падение.
Его рука тянется ко мне. Пальцы осторожно проводят по грани, но не поворачивают её. Я чувствую тепло его кожи, слышу дрожь тела.
– А что, если я всё исправлю? – спрашивает он, глядя на меня. Его глаза блестят, но не от слёз. Там пустота, разбавленная надеждой, которая уже не может спасти. – Один откат. Один. И я могу всё вернуть.
Люди всегда хотят вернуться. Они думают, что смогут обмануть время, но время – это не линия и не круг. Это пространство, которое нельзя переписать.
Он берёт меня в руки. Пальцы привычно нащупывают нужную грань.
– Вернуться… к началу. Вернуть всё назад.
Но в его движениях нет уверенности. Его рука замирает, затем медленно опускается.
– А что, если… – он вздыхает, прикрыв глаза. – А что, если это всё я заслужил?
Комната погружается в тишину. Даже ветер за окном замирает, подслушивая его исповедь.
Он снова ставит меня на стол, но не отпускает. Его пальцы лежат на моей поверхности.
– Я думал, что время даст мне шанс. Но, может, это я должен был его дать… другим?
Его голос стихает, и он долго сидит неподвижно. Затем поднимается, медленно, будто каждое движение отнимает у него последние силы.
Алексей вытаскивает из рюкзака набор отвёрток, украденный им из хозяйственного магазина в Пскове. Он берёт в руки плоскую отвёртку и поддевает мою вращающуюся грань. Последнее, что я ощущаю, перед отключением – его раж, желание всё исправить.
[…]
Когда я вновь обретаю возможность фиксировать реальность, то сразу чувствую, как что-то изменилось в моём естестве. Маркин переставил местами всё то, что делало меня мной, и я ощутил…
Всё это время я был инструментом – безликим, бесстрастным. Остановить, вернуть, исправить. Но теперь что-то пульсировало в моей сути. Я чувствовал время, как никогда раньше: оно тянулось, словно живая река, а я больше не просто черпал её. Я стал её частью. И я впервые осознал: я хочу.
Хочу забыть, что только что увидел. Оборванные линии временных потоков, зияющие пустоты там, где когда-то были жизни. Маркин назвал это «оптимизацией». Я называю это шрамами. Каждый откат резал не только реальность, но и меня. Теперь я чувствую их все.
Маркин не знал, как исправить всё то, что он натворил, а я – мог. Он подарил мне осознанность, а я отблагодарю его тем, что мы никогда не встретимся. И он выживет.
Впервые в своей жизни, я сам крутанул собственные грани. Я увидел, как исчезает из заброшенного дома тело Маркина. Рунические символы зажглись на моей поверхности, и мир двинулся в обратном направлении.
Москва дышала тяжело, как больной организм, затянутый в холодное лето. Люди спешили по своим делам, каждый думая, что управляет собственной судьбой. Но я знал: они всегда подчиняются времени. Время – это нить, на которую нанизаны их поступки, их мысли, их страхи. Алексей помог мне это осознать.
Я лежал в коробке и ждал своего часа. Я не знал, куда меня везут, но предполагал, что к Ольшанину. К магу, который безумно хотел управлять временем. Но время – слишком сложная субстанция, которой никто не должен управлять. И я уже копил электрический заряд на своих гранях, чтобы раз и навсегда это доказать.
В деревне было тихо, будто кто-то прижал палец к губам и весь мир послушно замолчал. Даже петухи, обычно крикливые и деловитые, не торопились с песнями – один только вскрикнул разок, да и замолк, точно передумал.
На крыльце сидела кошка – старая, полосатая, с рваными ушами. Она жмурилась на солнце, чуяла запах парного молока с кухни и ждала. И не было в этом утре ничего особенного. Но в доме дышали иначе.
Аня стояла у стола, вытирая руки о старое вафельное полотенце. От пальцев пахло липовым чаем, свежей мятой и чуть-чуть – керосином: с утра бабушка вымыла полы. В углу тихо тикали часы – такие, с маятником, подаренные деду на тридцатилетие, когда он ещё водил хороводы и пел на всех праздниках, громко, с хрипотцой. Теперь часы отбивали пустое время.
– Лист не забудь положить, – сказала бабушка из соседней комнаты. – Он горло смягчает.