Самолет после короткого разбега поднялся в воздух и стал забираться все выше и выше. Нам предстояло преодолеть горный хребет. В кабине стало прохладно, и это, забытое в Африке ощущение было приятным. Горы были совсем близко от нас. Казалось, протяни руку и сможешь дотянуться до проносившихся под нами скал. Мы преодолели горный хребет и начали снижаться. Впереди уже блеснула полоска океана. И в тот момент, когда до посадки оставались считанные минуты, мотор вдруг зачихал и, фыркнув несколько раз, смолк. В кабине наступила томительная и неестественная тишина. Пилот крикнул нам, чтобы мы не волновались, здесь можно сесть, где угодно. Гарри повернулся ко мне и ободряюще помахал рукой. Действительно, очень скоро самолет снизился, и мы почувствовали сначала легкий толчок, а затем тряску – самолет бежал по земле, подпрыгивая на ухабах. Я вздохнула с облегчением, но оказалось, что рано. Уже в конце пробега самолет бросило в сторону и, въехав одним крылом и кабиной в заросли кустов и деревьев, он остановился. Пассажиры начали выбираться из самолета. Сидя в хвосте, я должна была выйти последней. Поднявшись, наконец, со своего места, я вдруг увидела, что Гарри продолжает неподвижно сидеть в кресле. Еще не понимая, что произошло, я бросилась к нему и увидела страшную картину. Сломавшаяся ветка дерева вошла в кабину самолета через открытую форточку и поразила Гарри прямо в глаз. С этой минуты я действовала так, как должна действовать медсестра на поле боя. Я приказала, именно приказала двум мужчинам отправиться искать помощь. Еще двое крепко держали крыло самолета, чтобы оно не качалось под моей тяжестью. Забравшись на крыло и пользуясь хирургическими инструментами, которые всегда были при мне, я перерезала ветку, которая была напряжена, как лук. Делая это, я уговаривала себя, что рана неглубокая, возможно поврежден только глаз, и сама этому не верила. За годы работы в медицине я повидала столько смертей, что могла безошибочно определить, жив человек, или нет. Затем мужчины вынесли Гарри из самолета и уложили на расстеленный брезент. Я еще раз осмотрела его и поняла, что мои худшие опасения подтверждаются.
Все дальнейшее я помнила смутно, и оно происходило как будто не со мной. Я действовала, отвечала на вопросы, что-то делала, но видела мир не изнутри, а как бы со стороны. Нас привезли в Кейптаун, в больницу. Из Претории прилетел английский консул. В его присутствии меня и пилота допрашивала полиция. Погиб подданный английской короны, и местные власти, стремясь не допустить дипломатического скандала, старались строго придерживаться закона. Решающее слово было за мной. Я твердо заявила, что рассматриваю все происшедшее как несчастный случай и руку проведения и не вижу ничьего злого умысла. Мы сами попросили пилота взять нас с собой и сознавали, что правила летной безопасности здесь не соблюдаются. Я действительно не хотела, чтобы в этом деле появились и другие пострадавшие. Моя твердая позиция возымела действие, и пилот был отпущен. Узнав, что я медицинская сестра, мне разрешили присутствовать при вскрытии. Это было еще одним нарушением, теперь уже медицинской этики, но такая уж это была страна, законы в ней соблюдались, но весьма относительно.
Во время вскрытия я стояла поодаль, но видела, как патологоанатом извлек из головы Гарри длинную острую щепку. Она через глаз вошла в мозг и уперлась в кости черепа с противоположной стороны. Единственное, что служило мне некоторым утешением, Гарри умер мгновенно, даже не успев понять, что произошло.
Затем я давала распоряжения по поводу похорон. Зная, что у Гарри нет родственников в Англии, я решила похоронить его здесь на местном кладбище, принадлежавшем англиканской церкви. В церкви и на кладбище во время похорон практически никого не было, кроме миссис Паркинс, ревностной прихожанки, посчитавшей своим долгом взять меня под свою опеку.
