Еще через полчаса мы уже были в районе метро Кузьминки у подъезда одной из многочисленных в этом районе хрущевских пятиэтажек. В квартире на первом этаже, куда нас быстренько затолкали, было грязно и накурено. Нас бросили на пол и приковали наручниками к батарее. Бить не стали. Наверное, пока. Они ждали еще кого-то, скорее всего, главного. Он появился в квартире минут через сорок в сопровождении двух мордоворотов. Сам небольшого росточка, он отличался от всех других обитателей квартиры элегантной одеждой и интеллигентными манерами. Для него в центре комнаты поставили кресло, в которое он уселся с царственной непринужденностью. По его команде нас обыскали и чуть ли не с поклоном вручили ему наши паспорта и остатки денег. Деньги он небрежно сунул себе в карман, а паспорта принялся изучать, все более и более удивляясь.
– Так, значит, вы иностранцы, – произнес он, – это меняет дело. Для нас, но не для вас. Мы никому не позволим работать на нашей территории.
Он встал и вышел из комнаты, на ходу бросив своим телохранителям: «Пока не бить, посмотрим, что скажет шеф».
Было слышно, что он говорит с кем-то по телефону, но слов было не разобрать. Разговор закончился, и, судя по указаниям, которые он давал своей свите, мы поняли, что нас повезут к шести часам в какую-то приемную, где на нас посмотрит какой-то князь. Что это было, кличка или фамилия, оставалось неясным.
Через некоторое время с нас сняли наручники и снова усадили в машины. На этот раз мы ехали совсем недолго. Думаю, что нас привезли в Люберцы. Было совсем темно. Шел снег. Машина въехала в огороженный высоким забором двор и остановилась у крыльца большого двухэтажного деревянного дома. По-деревенски тянуло дымком, где-то лаяли собаки. Псы, которых держали на строгих поводках охранники, лишь грозно рычали и скалили зубы. Нас ввели в большую полутемную комнату и посадили на стулья, сковав руки за их спинками наручниками. Перед нами стояло большое кожаное кресло. Видимо, эта комната специально предназначалась для допросов. Через некоторое время в комнату, опираясь на палку и тяжело ступая, вошел благообразного вида старик и встал за спинкой кресла, оперевшись на него свободной рукой. Один из наших сопровождающих быстро доложил ему о наших прегрешениях и подал наши паспорта. Старик молча выслушал его и глубоко задумался, разглядывая наши паспорта. Я тоже внимательно разглядывал его. Он мне смутно напоминал кого-то, с кем я встречался когда-то очень давно. Нужно было, чтобы он произнес хотя бы несколько слов. Голос помог бы мне вытащить из памяти его имя. Помолчав, старик негромко произнес, ни к кому не обращаясь: «Зажгите свет». Кто-то щелкнул выключателем, в комнате стало светло, и я сразу вспомнил человека, с которым встречался всего дважды: в детстве, на чердаке отчего дома, потом лет десять спустя, в его квартире на Кутузовском проспекте.
– Федор Иванович! Вы ли это? – произнес я почти машинально. Резкий звук оборвал мои слова. В стену, в сантиметре от моего подбородка вонзился нож, пригвоздив к ней воротник пальто. «Мог ведь и попасть в меня», – пронеслась глупая мысль.
– Уберите отсюда этого, – старик показал палкой на Серегу, – а с ним я еще поговорю. Всем выйти!
Старик подошел ко мне ближе, держа палку за середину:
– Откуда меня знаешь? Говори быстро и не ври. Убью на месте. Было ясно, что он не шутит. Надо было ответить так, чтобы он вспомнил меня сразу. На мгновение я показал ему чердак своего дома и его самого, лежащего в луже крови. Потом сказал, стараясь голосом не выдать своего волнения:
– Тогда я помог вам выбраться из передряги. Теперь ваш черед. Старик подошел ко мне вплотную, поднял за подбородок мою голову и долго смотрел в глаза немигающим взглядом. Потом отошел и сел в кресло. Помолчав с минуту, он заговорил:
– Я давно не делаю добрых дел. Они так же наказуемы, как и злые. Чем выше поднимаешься, тем легче делать добро, но это всегда себе во вред. Обычно, человек, делая добро, думает в первую очередь о себе. Мол, мне зачтется. Если человек верующий, то он ждет зачета на том свете. А неверующий хочет получить что-то на этом. Вот и ты ждешь, чтобы с тобой на этом свете расплатились. Ну, ладно. Вспомнил я тебя. Выручу, раз обещал. Только объясни, как это ты иностранцем-то стал.
В двух словах я рассказал ему свою историю. Он молча выслушал ее и приказал привести Серегу.
– Снимите с них наручники, – приказал он, снова ни к кому не обращаясь. – Это мои гости, – произнес он и встал с кресла.
