В Советском посольстве им открыли визу в СССР в начале февраля. Но Нине не хотелось, чтобы Лоренцо, а особенно Сандрино начинали свою новую жизнь в разгар лютых февральских морозов. И она под любым предлогом оттягивала отъезд. Наконец, когда тянуть уже больше было невозможно, они в начале июня вылетели в Ленинград. Им повезло, и город встретил их солнечной погодой. Нина никогда не была в Ленинграде. Она вообще ничего, кроме своего совхоза, в России не видела. В аэропорту их встречала партийная делегация, теле- и фоторепортеры и небольшая толпа граждан с советскими и итальянскими флажками. Что интересно, Лоренцо сразу подумал, что все это типичная советская пропаганда; Нина же была уверена, что вся встреча – это искренняя радость тому, что она наконец вернулась на родину. После того, как пара чиновников произнесли краткие приветственные речи (что подтвердило теорию Лоренцо о пропаганде), их вместе с одним из тех самых чиновников посадили в автобус и повезли в их новый дом, где жила и наша семья. Когда автобус въехал под арку нашего огромного дома, у Нины загорелись глаза, и она победоносно посмотрела на мужа. Как я уже описывал раньше, наш дом был выстроен в форме огромного прямоугольника, внутри которого был разбит большой сад. Их завели в парадную, где они поднялись на лифте на четвертый этаж. Чиновник открыл ключом дверь, и они вошли в квартиру. Чиновник включил свет, и перед ними открылся длинный коридор. По правую сторону было три двери, за которыми он поворачивал налево. Нина опять торжествующе посмотрела на мужа. Чиновник прошел по коридору, остановился около второй двери и открыл ее. Перед ними распахнулась довольно большая, метров в двадцать комната, в которой стояли две кровати и диван. Напротив дивана на тумбочке – маленький телевизор, по той же стенке – платяной шкаф, и посредине – обеденный стол с тремя стульями.
– Добро пожаловать в вашу новую квартиру, – широко улыбаясь, сказал чиновник.
Нина удивленно посмотрела на него.
– А остальные две комнаты? – спросила она.
– А это ваши соседи, – ответил чиновник. – Очень хорошие люди. Вы с ними подружитесь. Там, налево по коридору, будет туалет с душем и вход на кухню. Завтра вам завезут маленький холодильник. Вот вам десять рублей: пойдите в магазин, купите себе что-нибудь поесть.
После слов чиновника о соседях Нина уже не слушала его. Она почувствовала, как у нее застучало в висках и подкосились ноги. Чтобы не упасть, она вцепилась в руку Лоренцо и с ужасом посмотрела на него. Сам Лоренцо решил, что он неправильно понял слова чиновника, и переспросил у Нины о соседях по-итальянски. Нина лишь кивнула головой, а из глаз у нее потекли слезы. И только Сандрино, который вообще ничего не понял, радостно улыбаясь, смотрел в окно, выходящее во двор.
– Как я вам уже говорил, – продолжил чиновник, – приходите в себя, а на следующей неделе мы поедем в Ленинградский цирк. Будем устраивать вас на работу.
Закончив говорить, чиновник широко улыбнулся и вышел из комнаты. Когда он ушел, Нина обняла Лоренцо за шею и прижалась к нему дрожащим, словно от лихорадки, телом.
– Calmati cara![2] – поглаживая Нину по спине, тихо говорил Лоренцо.
Затем Нина вдруг оторвалась от мужа и метнулась на диван к Сандрино. Она обхватила его, вжала в себя и от охватившего ее отчаяния завыла во весь голос, повторяя и повторяя одну и туже фразу на итальянском:
– Perdonami ragazzo mio! Perdonami! Per favore![3]
– Non piangere, mamma. Non farlo,[4] – все еще не понимая, что происходит, успокаивал Нину Сандрино.
Лоренцо подсел к ним и обнял Нину.
– Calmati, tesoro. Non darti la colpa. Volevi ciò che era meglio. Hai appena dimenticato cos’è la Russia.[5]
Прошло несколько минут, прежде чем Нина смогла побороть свою истерику. «Я не имею права терять голову! Я должна собраться! – приказывала она себе. – Лоренцо прав: я забыла, что такое моя страна. Какая идиотка! Как я могла такое забыть!» И сразу с ее глаз словно спала пелена. И она мгновенно вернула в свою память все, что так долго из нее вычищала. И как ее прорабатывали на комсомольском собрании за то, что она однажды намазала губы помадой. И как доставали ее отца за то, что он не вступил в партию. И как посадили ее дядю за то, что он завернул селедку в газету как раз на фотографию Сталина. И то, что колхозники – единственные граждане страны, у которых не было паспортов. И в городах в большинстве своем люди жили в коммунальных квартирах. И можно было еще перечислять и перечислять. Ну что об этом сейчас думать. Сейчас уже поздно. Нужно приспосабливаться к жизни.
– С этой минуты мы говорим только по-русски. Ты меня понял, Сандрино?
– Si Mamma, – ответил Сандрино и тут же поправился: – Да, мама.
«Единственное, чего нельзя будет исправить – это будущее моего Сандрино, – с нежностью глядя на сына, подумала Нина. – Он еще ребенок и будет взрослеть в этой стране. И станет таким, как они. Нет, мы обязаны не допустить этого. Мы с Лоренцо должны будем сделать все возможное, чтобы воспитать его нормальным, свободным человеком».