История с сорванной губой была подсказана мне Юркой. Вскоре после начала занятий начались и репетиции духового оркестра. Я на репетиции ходил, но, естественно, не играл, а просто сидел в зале. Юрка и Меерзон меня предупредили, что, когда начальник строевого отдела спросит, почему я не играю, я должен буду ответить, что неожиданно сорвал губу. Для трубача это, как правило, означало конец карьеры. И действительно, как-то я проходил в вестибюле мимо возвышающегося надо всеми Шпица – так звали начальника строевого отдела, которому подчинялся Меерзон со своим духовым оркестром. Фамилия у него была явно не той собаки. Он скорее походил на таксу: длинное, вытянутое туловище с коротенькими ногами.
– Курсант! – раздался его громовой голос. – Подойдите ко мне! Я вас узнал. Как ваша фамилия?!
– Курсант Гуревич, – на всякий случай вытянувшись в струнку, ответил я.
– Почему на репетициях сидите, а не играете, курсант Гуревич?!
– Сорвал губу, товарищ начальник строевого отдела! – отрапортовал я.
– И когда она срастется?
– Никто сказать не может. Надеюсь, скоро.
– Я тоже надеюсь. Можете идти.
Меерзон уверил меня, что больше Шпиц мною интересоваться не будет. Оркестр был большой, и то, что одним трубачом стало меньше, его не волнует. Не выгонит же он меня из училища. А меня больше волновала учеба. Кроме предмета «Электрические системы», который мне нравился, остальные технические дисциплины мне давались с трудом. Был такой предмет, как «Передающее и приемное оборудование», который меня совершенно изводил. Когда я смотрел на радиосхему, представляющую собой переплетение линий со знаками, обозначающими какие-то резисторы, диоды и конденсаторы, у меня начинала кружиться голова. Мне с этим было никогда не разобраться. Но, к счастью, у нас был предмет, который мне не только нравился, но и по которому мы с Юркой были лучшими в нашей группе. Этим предметом была «Радиосвязь». Мы с ним могли, не записывая, читать до ста пятидесяти знаков азбуки Морзе в минуту, что было намного больше, чем у остальных курсантов в нашей группе. И благодаря этому в дальнейшем моя морская жизнь сложится так удачно. Преподавателем радиосвязи у нас был Генрих Леонидович Ситкевич: высокий, большой, с напыщенным выражением на довольно интересном лице. Он всегда ходил в морском кителе и с пустым портфелем в руке. Мы прозвали его «шкафом». Был он довольно неплохим мужиком, добрым, но с большими амбициями, и слегка недалеким. Это был один из тех редких случаев, когда на одних амбициях человек продвигается так высоко, как потом пробился Ситкевич. В дальнейшем его и наши с Юркой жизни довольно тесно переплетутся.
В первый выходной следующего месяца ленинградцам дали на два дня увольнительные. В пятницу после занятий мы могли покинуть училище, а до восьми вечера воскресенья должны были вернуться обратно. Юра позвонил Ире, и она уже в пять часов ждала его в сквере около училища. Я же сел на автобус и поехал домой. Перед уходом я договорился с Сашкой Плешаком, что вечером зайду к нему, и мы прошвырнемся по Невскому, посидим в кафе. Еще вчера я позвонил домой и сказал, что приду в пятницу вечером. Я не стал говорить маме, что оголодал за этот месяц. Я знал, что и без моих намеков она приготовит шикарный обед. Увидев меня, мама всплеснула руками от ужаса и сразу усадила меня за уже накрытый стол. Я съел две тарелки моей любимой солянки и большую тарелку жареной картошки с глазуньей из двух яиц и антрекотом. Запил я это все вишневым компотом. Папа был в театре и очень сожалел, что мы сможем с ним увидеться только когда он приедет домой после спектакля. Маме я обещал вернуться не поздно и завтра провести весь день дома. Буду валяться на своем диване, смотреть телевизор и жрать, жрать, жрать. Плешак жил в минутах двадцати ходьбы от театра, поэтому я решил сначала заскочить туда и сделать отцу сюрприз. Да и мне самому очень хотелось его увидеть и обнять. Когда я заскочил в театр, папа был в своем кабинете. Увидев меня, он, как молодой, вскочил из-за стола и крепко обнял меня, долго не отпуская. Когда он наконец отстранился и стал рассматривать меня, я увидел в его глазах слезы. «Как же он меня любит», – подумал я и сам почувствовал, как у меня защипало в глазах.