Я уже писал в начале повествование, что мне повезло иметь такого отца. Поступление в мореходку, а затем шестимесячная практика на «Зените» стала вторым везением в моей жизни. После окончания училища я стал уже на нем плавать штатным радистом. На самом желанном судне всего Балтийского пароходства. В чем же была его привлекательность? Во-первых, он не был обычным грузовым судном. Он был грузопассажирским и выглядел соответствующе, и условия жизни на нем были более комфортабельными, нежели на обычных грузовых судах. «Зенит» был польской постройки, а отделка и удобство его кают были несравненно лучше судов, построенных на советских вервях. Во-вторых, его рейсы. Ходил он исключительно в европейские порты, хотя иногда делал заходы в порты Северной Африки, например, такие как Касабланка, Александрия, Алжир. Зарплата у экипажа судна тоже была повышенная. Платили надбавку за обучение курсантов. Во время навигации в Финском заливе «Зенит» ходил в основном в Ленинград, где стоянки были, как правило, намного дольше, чем у грузовых судов. Происходила смена курсантов, загружалось большое количество продовольствия, частые мелкие ремонты.
Сразу после распределения Юрка полетел в Одессу. Но перед практикой нам сначала должны были открыть визу. И мои родители, и Юркины считали, что нам ее не откроют. Мы были не той национальности. Каждый из курсантов проходил через комиссию, на которой задавали вопросы о внутренней и внешней политике Советского Союза. Нас с Юркой гоняли отчаянно, но придраться было не к чему. Плюс к этому у нас с ним были большие семьи, а отцы занимали высокие должности. Так что оставаться в каком-нибудь заграничном порту мы явно не станем. И против своей воли нам, единственным на все училище евреям, визы все-таки открыли. Кстати, визу на весь курс не открыли только одному курсанту. Он был русский и тоже без проблем ответил на все вопросы. Но у него не было родителей, лишь одна сестра. А для заложников, которые гарантировали, что советский моряк не останется за границей, этого было недостаточно.
УПС (учебно-производственное судно) «Зенит» могло принять около двухсот курсантов и три тысячи тонн груза. Курсантские кубрики находились на нижней палубе. Учебная радиорубка была палубой выше, и чтобы попасть в нее, надо было выйти наружу и подняться по трапу. Сейчас уже не помню, сколько от общего числа курсантов было с радиофакультета, но, думаю, не больше двадцати. Кубрик был, как и училищные кубрики, с двухъярусными койками. Только вместо окон были иллюминаторы, за которыми плескалась вода. Судно было идеального белого цвета, до блеска выдраенное и постоянно подкрашиваемое матросами и курсантами. Начальником практики у нас был Генрих Ситкевич, о котором я уже писал выше. Каждое утро после завтрака мы собирались в учебной радиорубке, где на двух длинных столах стояли радиоприемники, а около каждого из них – ключи для передачи радиограмм. В живой эфир мы, естественно, не выходили. Довольно скоро Ситкевич, выделив меня среди остальных курсантов, разрешил мне иногда приходить в рабочую радиорубку и вместе с вахтенным радистом принимать радиограммы. Фамилию начальника радиостанции я не помню. Но первого радиста звали Леня Демидов, второго – Миша Коваленко. Принимал я радиограммы лучше них обоих. Помню, как-то, проснувшись посреди ночи, я поднялся в рабочую радиорубку. Леня Демидов как раз был на связи с Ленинградом. Когда я вошел, Леня обрадовано повернулся ко мне.
– Слушай, чего эта сука хочет? Никак не пойму.
– Она передает, чтобы ты оставался на связи, у нее сейчас будет новая радиограмма для капитана.
– Хочешь сам пообщаться с ней? – спросил Леня и, не дожидаясь моего ответа, встал с кресла, уступая мне место.
– Молодец, – похвалил он меня, когда я закончил. – Можешь днем, после обеда, вместо занятий в учебной радиорубке приходить сюда. Будешь связываться с радиоцентром. А с Ситкевичем я договорюсь.
С тех пор я занимался с группой только до обеда.