Полгода практики проскочили, как один растянутый во времени день. Также пролетело и остальное время в училище. До самого последнего дня я не мог поверить, что смогу его окончить. Но все же окончил. Правда, событие это было омрачено моим подлым поступком, значение и размер которого я осознал лишь много лет спустя. Тогда же я жил, как мы сами это называли, без царя в голове. Но с приближением старости человек, вспоминая прожитую жизнь, начинает переосмысливать ее. Словно готовя себя ко встрече со Всевышним. Хотя всю свою жизнь я был неверующим. И первое, что ты вспоминаешь, – причинил ли ты кому-нибудь настоящее горе. Или еще хуже: разрушил ли ты жизнь близкого тебе человека. Мне перебирать свою память долго не пришлось. То, что я совершил по отношению к самому дорогому и любимому человеку, останется со мной на всю мою жизнь. Этим человеком был мой отец. У меня в кабинете, под стеклом письменного стола, хранятся самые дорогие для меня фотографии. Среди них на самом заметном месте, в правом нижнем углу, там, где я ее никогда ничем не закрываю, – последняя фотография отца, сделанная перед самой его смертью. Лицо у него на ней такое, словно он уже умер. Но не будем трогать отца. Я начал приносить людям горе намного раньше, уже в тот период своей юности, который я сейчас описываю. И одной из первых «жертв» моего характера была Наташа Плешак. Ведь я очень долго с ней встречался, зная, что она меня любит. Мне ее любовь была очень приятна, тешила мое самолюбие. Но не более. Сам я любви к ней не испытывал. Правда, к моей чести, я никогда ее любовью не пользовался. Но это совсем не оправдывает поступка, простить которого Наташа не смогла. Я тогда заканчивал училище. Мы с ней встречали у Стаса Новый год. Под утро я, сам того не ожидая, сделал ей предложение. Она прижалась ко мне и заплакала. Затем предложила позвонить и сообщить об этом ее маме. Мы позвонили ей посреди ночи. Лидия Алексеевна очень обрадовалась и поздравила нас. Какое-то время мы обсуждали наши планы на будущее, а потом, утомившись, сидя на стульях, заснули. После того, как мы проснулись, я к этой теме больше никогда не возвращался. Наташа через несколько месяцев уволилась из ДЛТ, где она после школы работала продавщицей, и устроилась горничной на океанский пассажирский лайнер «Пушкин». А еще через какое-то время вышла замуж за своего начальника. В следующий раз мы увиделись уже много лет спустя.
Окончив училище в июне шестьдесят седьмого, я, Юрка и Плешак получили распределение в Балтийское морское пароходство. Перед тем как приписать нас к судну, в отделе кадров нам дали месячный отпуск. Я сначала хотел от отпуска отказаться, но папин театр уезжал на месячные гастроли во Львов, и он предложил маме и мне поехать вместе с ним. А Сашка от отпуска все-таки отказался, и его направили на последний оставшийся в пароходстве «Либертос». Так моряки называли суда, построенные в Америке во время войны и предназначенные для перевоза груза по ленд-лизу в СССР. Строили их американцы в расчете на один рейс до берегов России. Потом предполагалось, что они пойдут на металлолом, на который они, естественно, не пошли и преспокойненько продолжали выполнять свою работу – перевозить грузы. Корпус у этих судов был некрашеный, серого цвета, с заклепками по всему борту. Каюты внутри были без какой-либо обшивки. И даже у офицеров внутри каюты стояли лишь койки. И только старшие офицеры имели письменный стол и стул. Вот на одном из таких судов какое-то время проплавал радистом и Саша Плешак. Потом он долго хвастался, что соприкоснулся с историей страны. Когда я спросил у него про каюту, Сашка пренебрежительно посмотрел на меня и попросил ему не завидовать. Я завидовать не стал и укатил с родителями во Львов. Город поразил меня. До поездки во Львов моим самым любимым городом, естественно, не считая Ленинграда, был Таллин, куда я тоже ездил с папиным театром на гастроли. Таллин и Рига были единственными советскими городами, которые мне напоминали европейские, посещенные мною во время практики на «Зените». Пока я не попал во Львов. Таллин – город сам по себе очень маленький, и его исторический центр совершенно очаровательный, но все же крохотный. Львов же – город очень большой, и его исторический центр тоже достаточно большой. Мы жили в двухкомнатной квартире с балконом, на последнем этаже трехэтажного дома. Дом стоял на самой вершине холмистой, усаженной каштанами улице. Сладкий, медовый запах, источаемый деревьями, покрывал улицу, перебивая даже выхлопные газы проезжавших по улице машин.