Я сел на табуретку, взял нож и резанул им по шкурке. Воздух тут же наполнился мехом, забивая мне рот и глаза. Я так увлекся, что не заметил, как Рафик вошел в мастерскую. Я только услышал его дикий хохот.
– Что-то не так? – отрываясь от своей работы, спросил я.
– Малыш, – продолжая смеяться, сказал Рафик, – резать надо по шкуре, а не по меху. Всегда! Смотри еще раз. – Он взял еще одну шкурку и опять молниеносно отсек лапку со стороны кожи. – Любой мех режется по шкуре. Когда шкурку разрежешь, кожу смачиваешь водой, затем растягиваешь на доске, прибивая гвоздиками. Но это потом. Сначала только убираешь лапки.
Первый раз в своей жизни я работал руками. И когда у меня стало получаться, я даже начал получать от работы если не удовольствие, то удовлетворение.
Теперь об очень важном. Когда Валя решилась на эмиграцию, я понимал, что, уезжая, мы будем обязаны вернуть комнату государству. Но при всей моей «любви» к советской власти я такой подарок ей делать не хотел. Плюс ко всему из Свердловска, где она работала, вернулась Валина сестра Любаша. Комнату мы могли оставить ей. Мне пришла в голову следующая комбинация. Мы с Валей пока расписываться не будем. Когда родится ребенок, Валя не укажет мое имя в графе «Отец» в свидетельстве о рождении. Поэтому как мать одиночка она хочет переехать к своим родителям, где прописана Любаша. Они с сестрой меняются жилплощадью. Когда Любаша прописывается в Валину комнату, а Валя в родительской квартире, мы с Валей расписываемся, и я удочеряю Машеньку. Вуаля! И комната навсегда остается у Любаши! Но тут неожиданно возникло препятствие в лице Валиных соседей по квартире. Чтобы быть точнее, угрозу представляла вредная старуха Манька со своей дочкой Клавой. Клавка была крупная, уродливая, злая старая дева, которая командовала не только матерью, но и своей безобидной младшей сестрой Анкой, жившей в соседней маленькой комнатке со своим пьяницей сыном. Манька с Клавкой все эти годы терпели меня – непрописанного любовника Вали. Но появился грудной ребенок, а с ним и постоянные крики ночью, постоянная стирка и сушка пеленок в ванной. И повторяю: все это было незаконно. Я же понятия не имел, сколько времени мы прождем до отъезда. Мы очень часто уезжали пожить то у моих, то у Валиных на Пороховых. Но тем не менее, если бы они пошли в жилконтору и донесли, что я живу непрописанным, весь наш план рухнул бы. Поэтому надо было срочно менять квартиру, а уже потом проделывать махинацию с пропиской Любаши. Валя только начала отдыхать во Всеволожской, когда я нашел обмен. Нам предложили большую, в двадцать два квадратных метра, комнату в коммунальной квартире на улице Большая Зеленина на Петроградской стороне. Квартира эта была довольно необычной. Длинный, узкий коридор, в котором невозможно было раскинуть руки и в котором не было окон, поэтому, когда ты по нему шел, перед тобой автоматически зажигались, а за тобой гасли тусклые электрические лампочки. В квартире было шесть комнат, которые расположились по правой стороне коридора. Наша комната была самой последней, как раз напротив кухни. Она была очень большой, в два окна и с изразцовым камином, которым никогда не пользовались. Под окном ходил трамвай. Мы перевезли свою мебель, но комната все равно выглядела пустой. Шестнадцатого июля семьдесят шестого года мы с Валей расписались. У меня свидетелем был Юрка, у Вали – Любаша. О том, что мы с Валей решили эмигрировать, мы сказали Брегманам уже давно. Как-то мы их пригласили днем в ресторан «Астория», где, понизив голос, сказали, что мы собираемся уезжать. Для них это было шоком. Я первый из всей моей родни решился на эмиграцию. Рассказав им об этом, я спросил, что они сами думают по этому поводу. Ответ Юры был лаконичен. У него в России двухкомнатный кооператив, американский «Форд», на который он очень долго копил валюту и купил в магазине подержанных машин в Антверпене. Ему нет надобности за всем этим ехать в Америку. Я Юру очень хорошо понял. Такая жизнь в «совке» его вполне устраивала. Женился он много лет назад и вместе с тем продолжал плавать. Я же лично уже давно решил, что для меня это несовместимо.