Римский аэропорт Фьюмичино по сравнению с ленинградским аэропортом Пулково, поразил нас и своими размерами, и количеством пассажиров в аэровокзале, и самолетов на поле. С того момента, как мы приземлились в Нью-Йорке, Америка сразу ошеломила и сразила нас. Нам казалось, что мы попали на другую планету. И начинались наши впечатления о стране с аэропорта Кеннеди. Фьюмичино казался игрушкой в сравнении с ним. В огромном здании аэропорта все находилось в непрерывном движении. Масса торопившихся во все стороны людей: улетающих, прилетающих, встречающих, провожающих. Людей с улыбками и со слезами, сосредоточенных и веселых, с радостными лицами и с расстроенными, с красивыми чемоданами и с огромными мешками и сумками, с одиноким цветком в руке и с огромными букетами, еле помещающимися в руках. Особенно впечатляли полицейские – все как на подбор, огромные, с висящим на ремнях большим пистолетом на одном боку и с дубинкой, наручниками и переговорным радио на другом. Многие из них были чернокожими. Пассажиров нашего самолета встречали представители ХИАСа. Когда они вывели всех наружу, нас ошарашил нескончаемый поток длиннющих машин, медленно проплывающих мимо. Мы с Валей молча оглядывались, чувствуя себя подавленными и даже раздавленными этой совершенно необычной и пугающей нас действительностью, которая с этого момента становилась нашей жизнью. У мамы впервые после поездки на поезде из Вены в Рим лицо выражало растерянность и ужас.
Некоторых эмигрантов, включая нашу семью, посадили в автобус и повезли в аэропорт Ла-Гуардия. Он хоть и был намного меньше предыдущего аэропорта Кеннеди, но все, что в нем находилось и его окружало, было такое же шумное, многолюдное, многомашинное и большое. Когда мы выходили из автобуса, пошел моросящий дождь, совсем как в Ленинграде.
Нас посадили в самолет, где мы оказались единственными эмигрантами. Через час он уже приземлился в Олбани. В отличие от Нью-Йорка, небо тут было безоблачным и светило яркое солнце. Это сразу прибавило нам настроения. Спускаясь по трапу, мы увидели встречающих: пожилую женщину и молодого человека. В руках у них были цветы, и они улыбались нам с такой радостью, словно встречали очень близких людей после долгой разлуки. Мы обнялись. Женщина особенно долго обнимала маму. Была она примерно ее возраста, может быть, немного моложе. Они расцеловали Машеньку и дали ей очередную игрушку: плюшевого мишку, с которым Маша спала чуть ли не до своего замужества. Мы все с трудом разместились в стареньком коричневом «Саабе», за руль которого сел худенький парень в очках и с типичной еврейской внешностью. Он представился Россом. Женщина представилась Ханной.
Мы проехали уже около часа, а по обеим сторонам дороги все еще продолжали мелькать одно- и двухэтажные дома, в основном облицованные виниловыми панелями, хотя изредка встречались и кирпичные.
– А когда будет город? – по-английски спросил я.
– Это и есть город, – ответил Росс.
Мы с Валей недоуменно переглянулись; наше радужное настроение сразу исчезло, и лица у нас помрачнели. К маме же вернулось выражение ужаса. Наконец Сааб замедлил движение и повернул на боковую улицу. Перед нами раскинулся трехэтажный жилой комплекс из красного кирпича. Перед домами были высажены деревья. Мы остановились около одной из парадных. Росс помог нам выйти и взял чемоданы. Я, несмотря на его сопротивление, забрал у него один. Последней вышла Ханна.
– Все квартиры в комплексе заняты, поэтому мы вам сняли двуспальную в бейсменте, – сказала Ханна. – Но это временно, пока не освободится какая-нибудь другая.
– Что она сказала? – встревоженно спросила Валя, увидев мое помрачневшее лицо.
– Нас поселили в подвале, – перевел я.
– В подвале?! – вскричала мама. – Я никогда в своей жизни не жила в подвале!
У мамы из глаз потекли слезы.
Я перевел Ханне, что сказала мама.
– Я вас понимаю, моя милая. Но это буквально на пару месяцев, не больше, – сказала женщина.
Я опять перевел это маме.
– Я могу уехать обратно в Рим? – спросила мама и добавила: – Я по-французски говорю.
– Конечно, нет. Но можно попробовать вернуться в Союз. Надо будет обратиться в посольство. Скорее всего из-за пропаганды они на это пойдут.
– Чтобы все там надо мной в Ленинграде насмехались?! Нашел дуру.