19 июля 1979 года
Дорогая моя Лиза!
Когда твой отец приехал к Ули, я сочла, что это Провидение. А чем еще объяснить такую неожиданную удачу? Через два года после того, как вы с Ули снова начали общаться, у меня нашли смертельное заболевание.
Либо у Вселенной отличное чувство юмора, либо у меня. А может, у нас обеих.
Я нисколько не злюсь. И даже рада. Теперь у меня появился шанс сказать то, что мне не хочется уносить с собой туда, куда ведет меня жизнь.
Говорят, что на пороге смерти у тебя перед глазами проносится все прошлое. Я пока не так плоха, но, закрывая глаза, вижу вполне ясное будущее.
Вы с Ули рано или поздно воссоединитесь. Надеюсь, что все-таки рано, но я не настолько хороший провидец, чтобы утверждать наверняка. Я с самого начала знала, что вы должны быть вместе, но почему-то сама угодила в вашу любовную историю.
Позаботься о нем – ради меня. И пожалуйста, не давай ему погружаться в мрачные эмоции, а то с тех пор, как я заболела, у него появилась такая привычка. Подкидывай ему поводы улыбаться: веселое Рождество, односолодовый виски.
Пой ему в машине. Он начнет закатывать глаза и притворяться, что ты фальшивишь, но ему хотя бы будет весело.
Даже не спрашиваю – и так знаю, что Гретхен ты не бросишь. Ей предстоит столько всего пережить без меня. Помоги ей, чем сможешь, а главное – полюби ее.
Надеюсь, ты понимаешь, как сильно я к тебе привязана. Даже после стольких лет вспоминаю нашу дружбу, как будто все было только вчера. И ты до сих пор мой самый близкий человек.
Может, сейчас так и не кажется, но у вас с Ули еще много лет впереди. Живите вместе и знайте, что я вас благословляю.
С огромной любовью,
Инге
<p>От автора</p>Всего через три недели после падения Берлинской стены, в ноябре 1989-го, президент США Джордж Буш и генеральный секретарь Советского Союза Михаил Горбачев положили конец холодной войне, а к октябрю следующего года Германия воссоединилась, обрела суверенитет и стала демократическим государством. И хотя слом стены нельзя считать началом конца коммунистического режима в Восточной и Центральной Европе, это, вне всяких сомнений, был исторический момент: Берлинская стена являла собой самый запоминающийся и трагичный символ железного занавеса, раскола Востока и Запада, тирании по отношению к тем, кто жил в мировой изоляции. Падение стены воспринималось как новый рассвет в Европе.
Приехав в первый раз в Берлин, я прошла по мощеным улицам вдоль неровной прежней границы между Востоком и Западом. Хоть линии, очерченные среди послевоенной разрухи и обозначающие края зон оккупации, когда-то имели смысл, мне они казались лишь номинальными, будто кто-то брел от дома к дому куда глаза глядят, оставляя за собой мотки колючей проволоки. Я живу в центре Торонто во время работы над этой книгой часто представляла, что было бы, если бы и мой город, как Берлин, разреза́ла неприступная стена: смотришь в окно, а там бетонный забор, делящий Блур-стрит пополам, и хотя Си-Эн-тауэр вроде бы всего в паре кварталов от тебя, это расстояние непреодолимо. Наверное, Ули с тем же чувством поглядывал на Берлинскую телебашню.
