Почему он в итоге отступил и позволил ей воссоединиться с Ули? Лиза и сама толком не понимала. Наверное, пришел к тому же выводу, что и многие социалистические страны за последние десять лет: граждане требовали свободы так яростно, что на это невозможно было закрыть глаза, да и железный занавес начал рушиться – нельзя же до скончания века держать народ в кулаке.
Или же Пауль попросту осознал, что такое настоящая любовь.
Лиза отодвинула подальше пустую тарелку и полюбовалась блестящим на пальце помолвочным кольцом. Она не носила его почти двадцать лет, а теперь наконец надела – и не только его, но и золотое обручальное: долгие годы спустя они с Ули наконец-то скрепили свои юношеские клятвы узами брака.
У Лизы началась та жизнь, о которой она всегда мечтала и которую выбрала по своей воле.
И именно в этом и заключалась вся суть.
– Ты смотри, – протянул Ули, когда толпа под окнами зашумела еще пуще. Позади него зазвонил телефон, и Гретхен поднялась, чтобы ответить. – Ты уверена, что буянят студенты?
Гретхен, нахмурившись, послушала собеседника и, прикрыв рукой микрофон, пояснила:
– Руди на проводе. Он сейчас в Риме, говорит, что давно пытается дозвониться. – Она протянула трубку Лизе. – Вот…
– Мам! – выпалил сын одновременно испуганно и взволнованно. – Я уже битый час тебе звоню! Включи новости, ради бога, и открой окно!..
– А в чем дело? Что случилось? Ули, – она сдвинула брови и, отодвинув трубку от рта, сказала: – Он просит раздвинуть шторы.
– Открыли! – заорал из динамика Руди, и его было слышно на всю комнату. – Границу открыли!
Гретхен схватила пульт от телевизора и включила новости, а Ули раздернул гардины, впуская в гостиную яркий белый свет от выставленных вдоль стены фонарей. Лиза медленно подошла к окну, и трубка, в которой все еще возбужденно кричал Руди, выскользнула у нее из рук. Сын поймет, что ей нужно увидеть это самой. Убедиться воочию.
Она встала рядом с Ули и ошарашенно уставилась вниз, на стену. Возле бетонного ограждения собралось море людей с лестницами и веревками, чтобы забраться на верхушку разрисованного забора и усесться там, свесив одну ногу на восточную сторону, а другую – на западную.
От чудесного зрелища у Лизы затряслись колени. В ГДР уже месяцами, а то и годами шли крупные демонстрации: люди требовали свободы перемещений и слома социалистического строя. Похожие проявления недовольства вспыхивали и в других странах восточного блока: например, в Венгрии и Чехословакии буквально несколько недель назад разразились революции. Но увидеть нечто подобное здесь Лиза совсем не ожидала: она воспринимала стену как шрам, который навечно останется на карте города, безвозвратно разделяя его пополам.
– Это что, сон? – Ули притянул жену к себе.
– Слушайте! – Гретхен прибавила звук у телевизора, чтобы новости заглушили орущую песни толпу и автомобильные гудки снаружи. Американский журналист Том Брокау стоял на запруженной людьми площади возле Бранденбургских ворот и пытался перекричать шум и гам, а позади него сотни немцев помогали друг другу вскарабкаться на заграждение.
– С сегодняшнего дня Берлинская стена больше не сможет удержать граждан ГДР внутри страны, – сообщил репортер, и Лиза с Ули изумленно переглянулись. – Правительство Восточной Германии сделало заявление, что предоставляет гражданам свободу перемещений. Восточные немцы теперь могут ездить на Запад на время или же перебраться туда насовсем: через КПП пропускают всех.
Лиза прижала дрожащие пальцы к губам, а Брокау продолжил разъяснять постулаты новой реальности: свобода перемещений, свобода выбора, право пересекать границу, уезжать из Восточного Берлина по собственной воле – путешествовать и жить, где захочешь и с кем захочешь.
Поразительное нововведение, пусть и почти незаметное для тех, кто не страдал от давления государства.
– Так это правда, – пробормотала Лиза, глядя, как на улицу, сверкая фарами, повернул крепкий «трабант». Люди все прибывали и прибывали. Лиза прижала ладони к щекам, почти не осознавая, что плачет, а позади нее Гретхен схватила телефонную трубку и принялась описывать Руди происходящее. – Это… это правда. Даже не верится.
Краем глаза она заметила, что Ули обеспокоенно смотрит на нее.
– Все нормально?
– Надо спуститься, – решительно ответила она. – Надо самим это увидеть!
Они вышли на Бернауэрштрассе и влились в небывало густую праздничную толпу. Прямо на улице обнимались незнакомцы, хватали друг друга за руки и рыдали в голос; молодежь проносилась мимо на скейтах, многие ходили с ревущими магнитофонами на плече. Стоило Нойманам шагнуть на тротуар, как Гретхен куда-то исчезла, и Лиза вцепилась в Ули, боясь, что тот потеряется и она не найдет его до самого утра. Супруги рука об руку окунулись в бурлящий поток людей.
Лиза считала революцию жестоким кровопролитием – карающим и очищающим огнем, который пожирает самое сердце прогнившего несправедливого режима. Но сегодняшний переворот больше походил не на огонь, а на фейерверк – мирное, красивое, торжественное зрелище. И все-таки это был переворот.
