Он вернулся к изучению карты, а Ули стал слушать, как Инге и Юрген обсуждают устройство нормальной вентиляции в тоннеле.
Пусть Вольф, в отличие от Ули и Юргена, и не горел таким энтузиазмом, но именно у них были очень веские причины надеяться на успех. И все же Вольф остался с друзьями и предпочел им помочь. Даже если дома, с глазу на глаз, тот выскажет Юргену свои сомнения, Ули это не волновало: слишком многие жители Западного Берлина и вовсе предпочитают не замечать, что творится в Восточном.
– И еще надо решить, где будет выход из тоннеля, – подытожил Юрген, водя пальцем по карте. – Где-нибудь недалеко от стены, а то придется копать до скончания века, но и не слишком близко, иначе люди просто не сумеют к нему подобраться.
– Власти расселили дома вдоль границы, – добавил Ули, вспоминая жуткую сцену, как мужчину, пытавшегося сигануть из окна четвертого этажа, втащили обратно в квартиру. – Полицейские не хотят спасать прыгунов, так что придется углубиться еще как минимум на квартал, чтоб уж наверняка.
– На выходных съезжу в Митте и поищу подходящее местечко, – пообещала Инге и не по-девичьи жадно глотнула пива. – Если удастся поговорить с Лизой, может, она подбросит какую-нибудь идейку.
– Итак, мы имеем предполагаемое начало тоннеля, некий эфемерный выход и перспективу подкупа, – невесело усмехнулся Вольф и сжал ладонь Юргена. – И я всерьез на это подписался?
Лиза отцепила от шторы с окна, выходящего на Рейнсбергерштрассе, первое тяжелое кольцо и закашлялась от облачка пыли, поднявшегося от плотной материи. За столько лет жизни в этой квартире ни ей, ни Паулю не приходило в голову снять портьеры с карниза и выбить их, как ковры. Сами шторы почти тридцать лет назад выбирала мать, и она же научила бы Лизу и Пауля их чистить, будь дети чуть постарше, когда она умерла.
Девушка сняла портьеру, перебирая в уме скудные воспоминания о маме, образы на грани сна: каштановые волосы, еле слышный ласковый шепот… Теперь Лизе самой предстояло родить ребенка, и она жалела, что не смогла поделиться с мамой своими радостями и горестями, мечтами и планами, успехами в учебе, неловкостью от первых месячных, болью от первой любви.
А еще рассказать об Ули и той жизни, которую они вместе создали.
Видимо, о матери сегодня думали и остальные домочадцы. Отец у себя молча разбирал ящики комода, куда она когда-то складывала вязаные свитера; Пауль в гостиной благоговейно заворачивал в бумагу безделушки, стоявшие на каминной полке и чудом уцелевшие в бомбежке в сорок пятом, когда вся посуда попа́дала и разбилась. Призрак мамы по-прежнему витал в темных углах квартиры, вдыхал жизнь в каждую скатерть, в каждый стол или кресло, в каждую картину, которую мать когда-то выбирала. Но вот останется ли память о ней в старых вещах, когда они переедут в новое жилье на Шталин-аллее?
Лиза открыла окно и вытряхнула шторы, осыпав улицу пылью, скопившейся за два десятилетия. Мать умерла под конец войны, когда солдаты хлынули в Берлин – пожилые горожанки еще не забыли их широко раскрытых, горящих злобой глаз, но старались об этом ничего не рассказывать. У Лизы, к счастью, не сохранилось никаких воспоминаний о том страшном времени: либо потому, что она тогда была слишком маленькой, либо потому, что мозг предпочел убрать жуткие картины в дальний чулан подсознания. Сама она толком не знала, что случилось, но много лет спустя слышала горестные разговоры о том, как отец оказался погребен в руинах операционной, а в квартиру в этот момент вломились военные. Они нисколько не дрогнули, когда молоденькая еврейка, которую родители Лизы годами прятали в крошечной нише между кухней и спальней (внутренний голос подсказывал, что ту девушку звали Элли), взмолилась о пощаде; Пауль, еще совсем ребенок, бесстрашно пытался дать отпор, но его так сильно ударили по голове, что очнулся он аж почти через сутки.
Дверь кухни распахнулась, и в гостиную вышла Анна с картонной коробкой в руках.
– Вся посуда здесь, – прощебетала она и поставила коробку на стол.
Пауль завернул в бумагу подсвечник и заключил Анну в объятия.
– Ты чудо, – похвалил он и смачно чмокнул свою избранницу в щеку. Они с Паулем познакомились примерно месяц назад, и Анна влилась в их семью с обескуражившей Лизу стремительностью. Теперь Анна со своей лучезарной улыбкой, одетая в очередной практичный наряд из государственного магазина, постоянно путалась у Бауэров под ногами и настаивала на том, чтобы все делалось так, как она считает правильным. Казалось, она по определению неспособна никому и слова дурного сказать, но было в ней и врожденное упрямство, не уступающее упрямству самой Лизы.
Это до крайности бесило: неужели Анна считает, что мир должен вращаться вокруг нее?
– Стараюсь как могу, – ответила та и обвила Пауля ручками-палочками за шею.
