Они терпеливо дождались, когда ртутный столб покажет, что давление сравнялось, — семь четыре шесть, семь четыре семь. Наконец люк можно было открыть. С трудом оторвав взгляд от манометра, Роман установил ручку, та стала медленно поворачиваться, а с той стороны послышались голоса:
Так продолжалось лишь несколько мгновений, а затем, еще не успев этого осознать, они уже нацепили гарнитуру и микрофоны, а с экрана на них смотрели сияющие лица близких. Правда, видели они не свои семьи и не свои гостиные на заднем плане, а что-то, что знали по другой жизни и сейчас воспринимали как смутное воспоминание. Они бормотали какие-то фразы, которые тотчас стирались из памяти, обрывочные мысли разлетались в свободном падении, руки и ноги жили какой-то своей жизнью, а зрение затуманивалось от перегрузки. Даже Роман, который уже был здесь дважды, чувствовал себя так. На повторную адаптацию тоже требуется время. Сначала кажется, будто тебя хорошенько отдубасили. Затем ты смотришь в иллюминатор и видишь Землю — глыбу турмалина, да нет, дыню, да нет, глаз — сиреневое, оранжевое, миндальное, лиловое, белое, пурпурное мятое лакированное великолепие.
Ночью в бредовых снах перед взором Романа крутилась фетровая луна. Ему снился сын, который то страдал, то попадал в беду. Боль вонзалась в лоб топором, и Роман тревожился, что звуки его рвоты мешают остальным спать. Шон в американском сегменте беспокоился из-за того же.
Наутро все — абсолютно все — было новым. Вынутая из пакетов одежда оказалась мятой, зубные щетки и полотенца для рук пока лежали нераспакованными. Хрустящие новенькие кроссовки болтались на стопах, скукожившихся от плохого кровоснабжения, — здесь кровь приливала к верхней части тела, и от этого с лиц не сходило выражение сонного удивления. Казалось, Земля по ту сторону иллюминаторов возникла в этот же день и одновременно являлась прародительницей всего в мире. Их мысли вновь были целомудренными. Тошнота отступила, они чувствовали себя промытыми дочиста. Нелл и Шон, впервые очутившиеся в космосе, учились у Романа искусству передвижения. Твое тело парит, летает, словно ты вовсе не человек! Ты можешь поплавать в воздухе, хотя голова, конечно, пойдет кругом. А пока будешь плыть, повторяй про себя: медленно — это плавно, плавно — это быстро, медленно — это плавно, плавно — это быстро. День за днем путы их прежней жизни рвутся одна за другой, и все, чем они являются сейчас, — новое изобретение. Так оно и есть, сказал однажды Пьетро Роману, и тот согласился: так оно и есть.
Всего за несколько недель здесь, наверху, человек заметно худеет и бледнеет. Интересно, если бы люди оставались в космосе достаточно долго, принимали бы они в конце концов форму земноводных? — гадает Пьетро. Он провел на орбите уже почти шесть месяцев, впереди еще три. С этой раздувшейся головой и чахлым тельцем он ощущает себя головастиком. По мере атрофии тела жизнь напоминает ему о себе все реже. Проголодавшись, он ест, но носовые пазухи заложены настолько, что пища кажется безвкусной, да и вообще настоящего аппетита он не испытывает. Он спит, потому что должен, но сон по большей части чуткий, а не глубокий и крепкий, как на Земле. Такое чувство, будто организм отринул естественные потребности, системы охладились и все ставшие избыточными детали конструкции удалились ради большей эффективности. На фоне замедления и охлаждения тела яснее звучат мысли, похожие на звенящие вдали колокольчики. На орбите отношение к жизни легче, мягче и беззаботнее, и дело не в том, что мысли теперь другие — просто они стали менее многочисленными и более отчетливыми. Они не накрывают лавиной, как раньше. Они приходят, остаются с тобой, пока это в твоих интересах, а потом уходят.
