Утро, прилив пота, дыхания и напряжения, силовой тренажер, велоэргометр и беговая дорожка. Два часа в день их тела не парят, а подчиняются искусственной силе тяжести. В российском сегменте станции Антон стряхивает с себя остатки сна на велотренажере, Роман — на беговой дорожке. В трех модулях отсюда, в нероссийском сегменте, Нелл на скамье поднимает штангу и наблюдает, как сокращаются ее мышцы под лоснящейся от пота кожей, в то время как поршни и маховик имитируют гравитацию. Стройные, крепкие руки и ноги Нелл утратили четкость очертаний, — как бы усердно ты ни упражнялась эти два часа на тренажерах, в оставшиеся двадцать два часа каждого дня на тело не действует сила, которой оно могло бы противостоять. Рядом с Нелл пристегнутый к американской беговой дорожке Пьетро с закрытыми глазами слушает Дюка Эллингтона и мысленно переносится в дикие мятные поля Эмилии-Романьи. Тиэ в соседнем модуле занимается на велоэргометре: ее зубы стиснуты, уровень сопротивления педалей максимальный, Тиэ отсчитывает такт их вращения.
Здесь, в условиях микрогравитации, человек подобен морской птице в теплый день. Эта птица парит в небе, просто парит и ничего более. Какой прок от бицепсов, икр, прочных костей голени? Какой прок от мышечной массы? Ноги — реалия прошлой жизни. И все же им шестерым необходимо ежедневно бороться с желанием рассыпаться. Они прячутся в наушниках, тягают штангу, едут к несуществующей цели со скоростью, в двадцать три раза превышающей скорость звука, на велосипеде, у которого нет ни сиденья, ни руля, а есть лишь набор педалей, прикрепленных к ручкам в стене, и пробегают по восемь миль, не покидая гладкого металлического модуля, из иллюминатора которого крупным планом видна вращающаяся планета.
Иногда они скучают по холодному сильному ветру, порывистому дождю, осенней листве, покрасневшим пальцам, грязным ногам, любопытной собаке, испуганному кролику, внезапно выпрыгивающему оленю, луже в выбоине, мокрым ногам, небольшому холму, товарищу по бегу, солнечному лучу. Иногда просто поддаются спокойному безветренному гудению закупоренного космического корабля. Пока они бегут, колесят, толкают и жмут, внизу проносятся континенты и океаны — Арктика бледно лиловеет, восточная оконечность России остается позади, штормы над Тихим океаном усиливаются, пустыни Чада перемежаются складками гор, а вот уже показывается юг России, Монголия и снова Тихий океан.
Любой житель Монголии, или восточной российской глубинки, да вообще любой человек, интересующийся космическими исследованиями, знает, что сейчас в холодном полуденном небе, выше всех самолетов, пролетает корабль и что женщина-астронавт на его борту делает жим ногами, не желая, чтобы мышцы поддавались соблазну невесомости, а кости обретали птичью легкость. В противном случае у бедняжки начнутся неприятности, едва она вернется на Землю, где ноги снова будут иметь большое значение. Если сейчас не лить пот в три ручья, она едва ли переживет падение сквозь поток палящего жара при входе обратно в атмосферу и сложится, как бумажный журавлик, когда ее вытащат из капсулы.
В определенный момент пребывания на орбите у каждого из членов экипажа возникает острое желание никогда не покидать ее. Счастье ставит на них капканы, застигает повсюду; его источником становятся самые тривиальные объекты — экспериментальная платформа, пакетик с ризотто и куриной котлетой, панели с экранами, выключатели и вентиляционные отверстия, даже само их узилище из титана, кевлара и стальных труб, даже полы, они же стены, даже стены, они же потолки, даже потолки, они же полы. Опоры для рук, они же подставки для стоп, натирающие пальцы ног. Скафандры, которые дожидаются их в шлюзовых камерах и выглядят немного жутковато. Все, свидетельствующее о том, что они находятся в космосе, — то есть абсолютно каждый предмет вокруг — превращается в капкан счастья, и дело не столько в том, что они не хотят домой, сколько в том, что само их представление о доме изменилось — оно до того разрослось, раздулось, расширилось и разбухло, что просело под собственным весом.
В первые дни на орбите они тоскуют по родным, иногда так отчаянно, что, кажется, тоска выскабливает внутренности; затем волей-неволей осознают, что сейчас их семья — вот эти люди рядом, эти другие на борту корабля, которые знают то же, что знают они, видят то же, что видят они, и им не требуется никаких объяснений. С чего вообще они начнут дома рассказ о том, что с ними происходило, о том, кем и чем они были? Им не нужно никакого другого вида из окна, кроме того, который открывается из иллюминаторов станции на сужающиеся в пустоту солнечные батареи. Никакие заклепки в мире не заменят этих заклепок вокруг иллюминаторов. Пусть всю жизнь они ступают только по поверхностям со смягчающей подкладкой. И пусть не умолкает этот непрерывный гул.
