— В арабском мире «собака» это одно из самых грязных ругательств, — напомнил Горюнов. — Хотя ты же любя… Эй! Не кидайся! — Петр легко поймал летящий в него мяч и пошел к пластиковой скамье, стоящей сбоку от сетки. Выпил воды, чувствуя легкую усталость. День, кажется, мог растягиваться до бесконечности. В спортивный клуб они попали уже к девяти вечера.
Ермилов повесил полотенце на шею и потоптался около Петра, постучал мячиком о корт.
— Предателей, шпионишек ловишь? — забавлялся Горюнов, закинув ногу на ногу и выставив костлявое колено, как у кузнечика. — Воруют наши секреты, воруют. Уморили они тебя…
— Смейся, смейся. Вот теперь сомневаюсь, стоит ли с таким паяцем делиться кое-чем?
— «Кое-чем»? — переспросил Петр, давясь смехом: — Кое-чем не надо, лучше чем-нибудь посущественнее.
— Ты понимаешь, — посерьезнел Ермилов, — у нас же в Сирии тоже сотрудники работают.
— Это звучит укоряюще. Ничего против военных контрразведчиков не имею, особенно в твоем обаятельном лице. Знаю, что работает ДВКР там лихо.
— Да погоди ты! У нас другие функции. Обеспечение безопасности военных, предотвращение нападений, недопущение утечек. Информацию же не будешь получать от агентуры от сих до сих. Попадает в сеть и не кондиция, что называется. Мы, скажем, ловим тунца, а попалась камбала. Плоская, глазом вращает ошалело. И вот загадка, стоит ли пустить ее на наживку для все того же тунца или лучше просто пожарить и съесть.
— Свежую лучше пожарить, — позабавился сравнением Горюнов и погладил себя по плоскому животу. — Твой теннис возбуждает аппетит. Сейчас бы селедочки…
— Два агента независимо друг от друга упоминали какую-то женщину. Их удивило, что она обладает большой властью. Ну что ты все улыбаешься? — не удержался наконец Ермилов. — Я тебе серьезно говорю.
— Извини. А женщину эту случайно не Джанант зовут?
Ермилов выглядел как человек, который долго готовил подарок, неумело запаковывал его в красивую бумагу, ленточками оборачивал в расчете на сюрприз, а когда подарил в предвкушении радости одаряемого, тот уже догадался, что сокрыто под оберткой и ничуть не обрадовался.
— Петр, тебя хоть чем-то можно удивить?
— Запросто! Вот если бы сейчас она вошла в этот зал, а еще лучше в такой юбочке, как у той девчонки, — Горюнов указал себе за спину на соседний корт и поцокал языком. — Так что еще про нее болтают?
— Она из Тикрита.
— Ого! А говоришь, нечем удивить. Это проверенная информация?
— В том-то и дело, — вздохнул Ермилов, пряча ракетку в чехол. — Проверять некому, да и не стояла перед нами такая задача. Пошли в раздевалку… Она вроде как сманивает опытных командиров в какую-то организацию. Все только слухи.
— А хоть кто-нибудь из ваших агентов видел ее лично? И все-таки, откуда узнали, что она из Тикрита?
— Слухи, — дернул плечом Ермилов, недовольный, что не может сказать более точно. — Поедем ко мне? Люська сулила борщ, если вернулась из суда вовремя.
Жена Ермилова, Людмила, работает адвокатом. Весьма успешная. Зарабатывает больше мужа-полковника, уязвляя тем самым коварно его самолюбие, но существенно пополняя семейный бюджет. Она даже купила красную дамскую машинку. Иногда Ермилову удается завладеть этим красным чудом автопрома, втиснув в него свою высокую фигуру, как сегодня.
Они на этой машине доехали до клуба, но теперь Горюнов заартачился:
— В ней можно ездить только в расчлененном виде. Я лучше тачку поймаю.
— Ты все еще живешь в прошлом веке, — Ермилов удивлялся порой, как друг отстал от российской жизни, пока работал то в Турции, то в Ираке. — Могу вызвать тебе такси. — Ермилов достал мобильный. Они стояли на автомобильной стоянке клуба, и Горюнов, воспользовавшись ожиданием такси, закурил к неудовольствию Ермилова.
— Стоило заниматься спортом, чтобы опять дышать табаком. Так ты уедешь в ближайшее время? Снова в Сирию?
Горюнов неопределенно дернул головой.
— У меня нередко такое ощущение, что каждый раз развитие событий предваряет, — Петр задумчиво выдохнул табачный дым, который под сердитым взглядом Ермилова растворился в вечернем воздухе, — предваряет такая картинка: сидит пацанчик на краю горы, а под ним долина, забросанная разнокалиберными шестеренками.
Ермилов не сдержал улыбки. Странно, что такой, в общем, угрюмый тип как Горюнов со своеобразным чувством юмора, включающий обаяние только когда того требует обстановка, вдруг начинает рассуждать, используя образы, а не плоские факты. А Горюнов, попыхивая своим ядовитым турецким табаком, продолжал:
— А шестеренки ржавые, лежат мертво, недвижимо. И вдруг мальчишка сбрасывает с горы камешек, который толкает самую маленькую шестеренку, — нарушается баланс, и шестеренка попадает в паз другой шестеренки. Раздается грохот, скрежет, и долина оживает, все приходит в движение. Так и у нас. Один камешек, лишь слово, неосмотрительно сказанное, и все начинает крутиться, дымиться, плавиться.
— Ты прям поэт, Петя, — начал было Ермилов, но, не увидев на бесстрастном лице друга реакции, заговорил почти серьезно: — Так это ж хорошо, когда все оживает. Для нашей работы этот грохот, скрежет — музыка, своего рода.
