— Ну как посмотреть, — он пожал плечами, опустив голову, словно хотел рассмотреть верхнюю пуговицу на рубашке. — Квартиру мне дали, потому что я хороший служака, жена появилась, потому что я внимательный и вежливый, пустил несчастную соседку переночевать, когда, выяснилось, что она, то есть ты, потеряла ключи. Хотя есть подозрение, что я стал жертвой женской уловки. Кто-то просто очень хотел выскочить замуж… — Он бросил быстрый взгляд на спину Саши. Она встряхивала пододеяльник и не повернулась. Никак не отреагировала, а главное, в Горюнова не полетела даже подушка, хотя обычно Александра любила метнуть в благоверного все, что попадется под руку. — А дача… Ну я же обеспечил себя умной женой, а она добыла дачу, продав свою квартиру. Так что по всему выходит, что не такой уж я недотепа!
— Так и я о том же! Только гений может сидеть, выдыхать табачный дым, рассуждать ни о чем, сыпать арабскими пословицами, а в это время планета Земля и даже парочка планет, расположенных поодаль, вращаются вокруг него, выстраиваются в замысловатые фигуры, создающие благоприятные условия для получения благ.
— Вот-вот, — удовлетворенно кивнул Петр и посмотрел на наручные часы — старенький «Ориент», купленный давным-давно на базаре в Багдаде. Дорогая модель. Горюнов смог купить их только потому, что они были ворованные, и продавец — старый приятель. Петр, которого звали в Ираке Кабиром Салимом, стриг и брил того торговца, а порой даже бесплатно.
В прошлый приезд в Москву он отнес «Ориент» часовщику, а когда мастер открыл заднюю крышку, то на ней обнаружилась выгравированная надпись по-арабски. Горюнов, наверное, и не узнал бы о ее существовании, если бы часовщик не сказал удивленно, проявив осведомленность: «Эта модель выпускалась для стран Персидского залива» Петр решил, что часовщик увидел написанные по-арабски дни недели в окошке рядом с числом на циферблате, но мастер указал на надпись на внутренней стороне крышки. Горюнов про себя прочел: «Любимому Зухайру аль-Накибу».
То, что часы наверняка ворованные, он догадывался, что подлинные и дорогие — тоже понимал. Но то, что они принадлежали начальнику иракской разведки — это его поразило и позабавило. Горюнов вспомнил, что генерала Накиба арестовали в 2003 году. Он был один из колоды, семерка черви, кажется.
Цинизм американцев состоял в том, что портреты разыскиваемых чиновников правительства Саддама и самого Саддама они напечатали в виде колоды игральных карт. И, как иллюзионист, кого-то прятали в рукав, некоторые шли на сотрудничество, кого-то сбрасывали в отбой — уничтожали, как и Накиба, который якобы сдался американцам сам. К этой сентенции Горюнов относился с большим сомнением — такие как Накиб не сдаются.
Особенно возмущался существованием этой колоды Ясем Тарек. Тем более, что он тоже входил в число «избранных» американцами целей, подлежащих уничтожению, но не попал в колоду. С одной стороны это его радовало — не так усердно искали, а с другой — уязвляло самолюбие. «А ты пойди, сдайся, — подначивал его Петр. — С условием, что тебя включат в короли и валеты». Эти шутки Горюнов себе позволял уже после того, как Тарек открылся и Петр его завербовал.
Ночной рейс вымотал, поспать в самолете не удалось — орал младенец в соседнем ряду, и проснувшийся в съемной квартире Михаил Гаспарян не торопился вылезать из-под одеяла. Низкая кровать стояла напротив стены, состоящей из сплошных французских окон. От них тянуло сыростью и сквозь них проникал тусклый свет пасмурного парижского утра.
То и дело раздавался дребезжащий звук — то ли за стеной у соседей срабатывал будильник, то ли это с улицы доносились звонки велосипедистов. Улица, как успел понять Михаил, когда вчера его высадил таксист, небойкая, старый район. По большей части тут слоняются туристы или ездят на велосипедах доставщики.
Запахи чужого жилья беспокоили — ваниль, кожа от старого дивана, что у окна, одеколон и кошачий дух. Кошка появилась на рассвете на узком балконе, серая, с бежевыми подпалинами, заглядывала в окна, выискивая, по-видимому, прежних постояльцев, которые ее подкармливали.
Она и сейчас сидела там на кафельном полу, сердитая и мокрая. И время от времени мяукала. Михаил достал из несессера, стоящего рядом на тумбочке, капли и закапал в глаза, раздражаясь от этой вынужденной процедуры. Затем он все же вылез из-под одеяла и, ежась, дошел босиком до балконной двери. Едва он открыл ее, кошка тут же неторопливо вошла, словно не очень-то ей этого хотелось, потерлась о его голую ногу, вызвав своей мокрой холодной шерстью волну мурашек.
— Что тебе надо? — спросил он ее по-французски, догадываясь, что по-русски она не поймет.
Кошка мяукнула и снова устремилась к его ноге выразить верноподданические чувства, однако Михаил увернулся, не испытывая умиления от мокрой шерсти.
— Погоди, я посмотрю в холодильнике, — он прошел на узкую кухню. Вдоль одной стены висели деревянные голубые полки, и посуда в них стояла грубая, деревенская керамика с петухами.
