Горюнова уже начало напрягать количество жаждущих с ним пообщаться на квадратный метр парижского мостовой. Он в принципе, выйдя из съемной квартиры, невольно и сразу же вернулся в шкуру нелегала, привычную, составлявшую его сущность — осторожность при внешней расслабленности, концентрация внимания в незнакомом месте, Петр словно начинал видеть как попугай — почти на триста шестьдесят градусов вокруг себя. А тут еще и эти толпы «паломников» к его персоне…
— Ты такой красивый! — проститутка схватила его за край ветровки. — Ты мне нравишься!
— А ты мне нет! — отрезал он по-французски. — Надень хиджаб, девочка, — посоветовал Петр уже по-арабски, окончательно потеряв терпение. — И возьмись за ум!
Она отпустила ветровку, замерла посреди тротуара и разразилась такой отборной марокканской бранью, что Горюнов даже обернулся поглядеть, неужели именно эта девчонка изрыгает такие ругательства, а не кто-нибудь еще. Проститутка двинулась за ним следом, продолжая сквернословить. Ему пришлось зайти в ближайшее кафе, чтобы она отстала. В кафе она не сунется, хозяин живо вызовет полицию. Надо просто пересидеть. Подивившись выросшим в Париже ценам, он заказал кофе и блинчики, выложив восемь евро.
Девица покрутилась около большого витринного окна, заглядывая внутрь, но Горюнов сел в глубине кафе и повернулся спиной к окнам. Он видел назойливую дамочку через отражение в зеркальной стене.
«Вот судьба эмигрантов арабского мира в Европе, — подумал Петр, выйдя из кафе и оглядываясь. — Теперь французики нахлебаются, как и все прочие. Сюда ведь не самые сливки арабского общества бежали, а в большинстве своем те же, кто на площадях орал, флагами размахивал. Или взять хотя бы моего агента, доктора Абдуззахира Ваджи. Он вроде как интеллигент, человек образованный, а ведь после вторжения американцев за милую душу приторговывал лекарствами и оборудованием госпиталя. Проводил подпольные операции повстанцам. Рыльце в пушку у дорогого Ваджи. На этом и ко мне в лапки попал».
Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, Горюнов приостановился, с любопытством рассматривая витрину книжного магазина, а заодно улицу в отражении. На фоне томика Шекспира он разглядел парня в куртке цвета хаки, под которой была черная толстовка с капюшоном. Капюшон скрывал часть лица, но все же Петр узнал Рюштю — помощника Аюба — инструктора ИГИЛ в Сирии. Аюб уже давно мертв, а этот паренек, кстати, турок, как видно вовремя сбежал в Париж. А может, направили его сюда с заданием?
«Вот ведь удачно! — разозлился Петр. — Во всем многомиллионном Париже наткнуться на самого нежелательного для встреч человека. К тому же быть узнанным. Маскировочка моя оставляет желать лучшего. Вести его в госпиталь к Ваджи категорически не стоит».
Горюнов помотался по городу, опасаясь, что Рюштю все-таки решится подойти, но намереваясь понять, один ли Рюштю за ним таскается? Турок не приближался, но и не отставал. Может, ждал удобного момента поговорить? Что он, собственно, хочет? Было бы естественным, если бы он подошел сразу же и спросил, не обознался ли. Но он стал следить. Петр не собирался долго анализировать странности поведения Рюштю, просто оторвался от него в метро, без особых сложностей, убедившись, что турок все же действует в одиночку по какому-то своему странному разумению.
На левом берегу острова Ситэ замерло в веках здание старинного госпиталя. Колоннада и уютный дворик с цветниками внутри больницы оставались, наверное, такими же как и сто, и двести лет назад. И надпись над аркой «Свобода, равенство, братство» относилась ко временам Великой французской революции. Степень ее величины Горюнов не брался оценивать, хотя был категорический противник любых бунтов, массовых выступлений, может, потому, что в силу профессии и характера оказывался всегда по другую сторону баррикад. На личном опыте знал, как организуют революции и протестные движения. В каком бы веке это ни происходило, всегда существовали заинтересованные лица. Небольшой круг.
Усевшись на удобную скамью довольно вальяжно, Горюнов развернул «Humanite», но не читал, а вспомнил слова Ленина из статьи о Герцене: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но дело их не пропало. Декабристы разбудили Герцена…» В конце девяностых, когда Петр вынужденно вернулся из Турции в Москву, он пытался заглушить боль от расставания с Дилар и приударил за девчонкой из Литературного института, который расположен в особняке Герцена. Так вот девчонка ему рассказывала, что на сентябрьском субботнике первокурсники покрасили ботинки памятника Герцену черной краской.
Горюнов покрутил головой, подивившись причудливости воспоминаний. И увидел доктора Ваджи. Он тут подрабатывал в Клиническом отделении факультета медицины университета Париж Декарт. Деньги он всегда уважал. Но и бездельником не был. Оперировал помногу. Не гнушался любой работы.
