В полудреме, сквозь которую он слышал голоса на урду и арабском, Горюнов вдруг вспомнил, как Александров отговаривал его от опрометчивого шага поездки с Джанант — старый лис, а после Горюнов поехал было домой, да настроение накатило тягостное.
Томный вечер с изучением справок из Афганистана и Пакистана перерос в поздний визит к знакомой журналистке Меркуловой. Настроение у Горюнова было препаршивое, когда он понял, что вступает не просто на скользкую тропу, но к тому же погруженную в кромешную темноту и усыпанную острыми камнями, о которых как-то упоминал Ермилов.
Снова в одну и ту же реку он надумал вступать с этой поездкой в Пакистан. Вот только не бывает одной и той же реки. Течение смыло все прошлое, остались лишь сны, а в них его приходили арестовывать. Из раза в раз… Навязчивая карусель, а вместо расписных лошадок — арест, которого никогда не было.
Горюнов прошелся тогда по центру Москвы, по сырым улицам, словно по размытой акварели, с плывущим по мостовым светом фар, людьми, не озабоченными великими целями спасения человечества. Их заботило, скажем, купить молока на ужин и рогалик, а еще корм для кошки. Подумав о кошке, Петр вспомнил, что у Меркуловой есть кот. О коте рассказывал Ермилов, видевший домашнего питомца у Олеси дома.
Москва вместе с пробками уходила в ночь. В первом попавшемся по дороге кафе Горюнов выпил рюмку коньяку и заел его приторным и жирным трюфелем — не грибом, а конфетой. А дальше и сам не понял, как принесло его под дверь Меркуловой. Дверь, обитую дерматином, исцарапанную снизу кошачьими когтями.
«А кот-то у нее ходок!» — Горюнов нажал дверной звонок и в ожидании, когда откроют, решил, что он такой же кот. — Может, поскрестись по дерматину?»
— Кто? — на площадке перед дверью темно, разглядеть в глазок кого-либо сложно.
— Горюнов, — хрипло и мрачно ответил Петр, пожалев, что пришел.
Олеся отперла дверь, и полковник, чуть помешкав на пороге, шагнул в коридор, пропахший благовониями, дымившимися в комнате. Ими Меркулова безуспешно пыталась перебить кошачий дух.
Она оглядела Петра. Тот ей показался грустным и чуть подвыпившим, задумчивым. В черной куртке и черных брюках, с ключами от машины в руке и пачкой сигарет, из которой торчала серебристая зажигалка.
— Здравствуй, Меркулова, — сказал он еще более мрачно. — Как ты тут поживаешь?
— Да как-то поживаю, — Олеся развела руками и отпихнула ногой наглого рыжего кота, который издавал звуки, похожие на собачье тявканье.
Петр не заметил в лице журналистки энтузиазма по поводу его визита в поздний час. Лишь легонькое любопытство. Он не мог рассказать о предстоящей поездке никому. Сашке особенно. Да если бы и мог. Саша ведь останется с этим один на один, вынужденная ждать, ждать, пытаясь при этом заниматься детьми и хозяйством. А Меркулова, в общем, случайная знакомая, чуть больше других узнавшая о его профессии и видевшая его в деле, в Сирии. С ней чуть легче, как с поездным попутчиком и случайным собеседником. Перед ней можно было бы не храбриться…
— Я-то хорошо поживаю, — повторила Олеся. — Но Ермилов предупреждал, что от тебя залетают все женщины, с кем ты, скажем так, общаешься.
— Пошловато, — опешил он. — Передай своему любимому Ермилову, пусть не ревнует. Я вообще-то поговорить приходил.
— Всё в таком роде начинается с разговоров, — кивнула Меркулова лохматой головой, с заколотыми на затылке волосами, небрежно, наспех. — Вот если в самом деле поговорить, — у нее заблестели глаза, — если ты собрался мне подкинуть материалец…. Тогда я диктофончик включу.
Горюнов поднял руки вверх и попятился к двери.
— Тебя на кривой козе не объедешь, только на кривом коте. Он у тебя случайно не кривой? — Петр кивнул на рыжего кота, потягивающегося в коридоре на бордовой ковровой дорожке.
— Может, чаю? — сменила гнев на милость Меркулова.
Горюнов покачал головой, не решившись пить чай с кошачьими волосами. И манерно раскланялся, мысленно пообещав поквитаться с ехидным Ермиловым, подложившим свинью.
Вернувшись домой и отперев дверь своими ключами, Петр прислушался к тишине квартиры. На кухне всхлипывал холодильник, из-под двери спальни пробивалась полоска света. У Мансура в комнате тоже горел свет.
Горюнов распахнул дверь в спальню и в свойственной ему манере заявил:
— Я намеревался тебе сегодня изменить, Александра.
Сашка подняла на него глаза, оторвавшись от книжки. Читала она в очках, и она нравилась ему в очках.
— И что же тебя остановило? Придумал бы новую шутку, — строго попросила она. И тут же сняла очки, поглядела на него пристально. — Ты чего такой, Петя?
«Петя» — так называют его только Сашка и мать. Иногда Евгений Иванович, но у того интонация другая. Горюнов многие годы старался забыть свое имя и ближе ему стало имя Кабира. Его альтер эго.
— Какой? — он отвернулся к шкафу и стал раздеваться. — Просто хочу спать.
— Притомился, изменяя? — не спросила, а скорее, констатировала Саша, не решившись расспрашивать.
