— Уайт, вы переутомились, я понимаю вас, — он сочувственно кивнул головой, — сдали нервы. Держите себя в руках и не устраивайте припадков в служебное время. Сходите к невропатологу. Мы следим за японским флотом. Наша радиоразведка уже заметила, что возрастает концентрация сил японского флота, они вовсю ведут ложный радиообмен, чтобы сбить нас с толку. Мы также обнаружили скопление самолетов на Формозе и перемещение авиации к югу от Японии. Мы вполне допускаем возможность нападения Японии на Филиппины и на английские или голландские владения. Но… японцы могут наброситься и на других. И вы знаете на кого. И эту альтернативу, весьма вероятную, мы, разведчики, не вправе сбрасывать со счетов.
Донахью погладил Уайта по плечу.
— Ты совсем издергался, Никки, и выбился из сил. Ходи со мной по утрам в манеж. — Он повернулся к Уилкинсону. — Получены сведения о том, что японцы уже утвердили план военной администрации в Сибири и сейчас в Токио идет тайная мобилизация всех переводчиков-россиеведов.
Уайт с трудом произнес:
— Простите… Я позволил себе…
Уилкинсон молча пожал плечами и обратился к Донахью:
— Вчера Дайана потащила меня в Национальную галерею. Я собирался туда уже несколько лет, но никак не удавалось. Я не знал, что там есть Утрилло, две замечательные вещи… парижские переулки. Видел?
— Мне недавно сказали об этом, — ответил Донахью. — Непременно схожу. Любопытная судьба у этого замечательного мастера. Пока был пьяницей и бродягой…
— Это был Верлен от живописи, — заметил Уилкинсон.
— Вот именно, он был форменным пропойцей, в пьяном виде делал потрясающие шедевры и прославился на весь мир. А с тех пор как его прибрала к рукам богатая вдова и поселила в шикарном доме, он перестал писать. Говорят, теперь он только молится и пьет лимонад. Утрилло, увы, кончился.
Уилкинсон покачал головой:
— Жаль. Я очень люблю одну его картину. Написана, кажется, в тринадцатом году. Это — деревенская церковка с часами на башне. Изумительная серо-зеленая гамма.
Уайт вышел из кабинета и столкнулся у входа в бюро с Шривером.
— Энди! — воскликнул Уайт. — Как дела?
Шривер заметно осунулся, виски у него стали совсем белыми.
— Уилкинсон не хочет пускать меня обратно в бюро. Спасибо Донахью, устроил в контрразведку в Пёрл-Харборе. Буду помогать Уолшу. Контр-адмирал Тернер сказал мне: «Вы едете в самое безопасное место в мире».
За его спиной показалась голова Пейджа:
— А вы, Энди, тоже считаете Пёрл-Харбор безопасным местом?
Шривер засмеялся:
— Нет, не считаю. Я знаю, что японские адмиралы умеют выбирать места для ударов.
— А у нас наверху не понимают этого, — сказал Пейдж.
Уайт протяжно вздохнул.
— Такое впечатление, — произнес он глухим голосом, — как будто японцы изобрели страшное оружие. Направляют из Токио через весь океан невидимые лучи на наших начальников и усыпляют их мозги.
Кита получил условную телеграмму, означавшую, что 29 ноября прибудет тайный дипкурьер, с которым надо встретиться на пароходе.
По расписанию пароход «Акаси-мару» должен был прибыть в Гонолулу в девять часов утра — он шел из Кобе в Мексику, с заходом на Гавайи. Но пароход опоздал из-за шторма на три с лишним часа.
Кита поднялся по трапу. Его встретил помощник капитана с черной повязкой на глазу. Он провел генконсула к себе в каюту и ушел. Спустя минуту явился дипкурьер.
Кита видел его впервые. Дипкурьер назвался Огасавара. Сразу было видно — он не чиновник ведомства иностранных дел, а офицер. И не ниже капитана второго ранга. Судя по раскрасневшемуся лицу, он выпил с утра.
— Какие у вас новости? — спросил Огасавара.
Кита ответил:
— Авианосец «Энтерпрайз» вышел из Пёрл-Харбора и направился на Уэйк.
— Когда вышел?
— Три дня тому назад.
— Это прекрасная новость. За нее надо выпить. — Дипкурьер достал из шкафа бутылку саке и наполнил чайные чашечки. — Я, очевидно, останусь в Мексике. Обратно все равно не успею.
Кита отпил полчашки:
— Значит, наши вышли с Курил?
— Да. Вы получите директиву о сожжении документов, и сейчас же после этого последует сигнал.
— Знаю. Мои люди уже дежурят круглосуточно у радиоприемника.
— Сигнал может быть передан и в виде телеграммы о назначении секретарей Касиваги и Минами — это будет означать, что мы начинаем. — Дипкурьер осушил чашку и громко икнул. — А может быть, не получите никакого сигнала, не до этого будет.
— Пожалуй, можно будет приступить к ликвидации документов, не дожидаясь телеграммы.
Дипкурьер кивнул и согнал с лица улыбку. Вытащив из кармана листок, он сказал:
— Давайте проверим пункты, откуда будут даваться сигналы подлодкам. У вас все готово?
— Когда начать подачу сигналов?
— С завтрашнего вечера. Значит так… — дипкурьер поднес листок близко к лицу и зажмурил один глаз: — С чердаков домов в бухте Раникай и в деревне Калама.
— Это на Оаху, а на Мауи — с пункта между Ровакула и Балеакала.
Дипкурьер спрятал листок в карман и спросил:
— Как дела у Идэ?
— Он мне не говорит, но, по-видимому, все хорошо.
— Передайте ему, что накануне событий ему сообщат через связного, что надо делать. Назовите мое имя, он знает.
