Уайт передал телеграмму Пейджу.
— Отнеси это Макколла. Надо сейчас же сообщить адмиралу Киммелу и генералу Шорту. Еще есть время. Сейчас десять, а на Гавайях половина пятого утра.
Пейдж выбежал из комнаты, за ним Гейша.
Уайт стал звонить Донахью домой. Донахью только что вернулся — после церкви был на теннисном корте.
— Уолт, скорей приезжай. «Восточный ветер». Совершенно точно.
— Сейчас приеду. Только не паникуй.
— Звонил в Гонолулу Шриверу?
— Да. Поднял его с постели. Он обещал принять срочные меры и просил позвонить ему позже.
— Когда?
— В восемь утра. Здесь будет половина второго дня. Сейчас приеду.
Уайт положил трубку. Вошел Пейдж, сел за свой стол и протяжно вздохнул.
— Послали предупреждение? — спросил Уайт.
Пейдж подпер голову руками и стал докладывать. Хозяин наконец-то прибыл на работу. Сейчас же к нему явился Макколла и предложил послать предупреждение на Гавайи. Но Старк сказал, что если и будет нападение, то только на Манилу или Гуам, а там уже предупреждены. В общем, Макколла ничего не добился. Уилкинсон и Ингерсол еще не приехали в штаб. У армейцев тоже царит спокойствие. Генерал Маршалл еще не закончил прогулку, он приедет не раньше половины двенадцатого. Ближайших помощников Маршалла тоже нет. Военный министр Стимсон и морской министр Нокс — дома, собираются к Хэллу, затем направятся вместе на стадион.
Уайт ударил кулаком по столу:
— Опоздаем! Не успеем предупредить Киммела и Шорта!
— Время идет… — Пейдж посмотрел на стенные часы, потом на настольные. — Схожу еще раз к Макколла. У меня сейчас лопнет сердце.
Он вышел из комнаты. Уайт позвонил Донахью домой. Женский голос ответил, что капитан третьего ранга Донахью — Уайт не знал, что Донахью произведен в следующий чин, — поехал с визитом в бразильское посольство.
Уайт швырнул трубку и крикнул:
— Сволочи! Все сволочи!
Дверь открылась, показалась голова Гейши:
— Только что прибыл контр-адмирал Тернер, проследовал к себе. Сейчас пришвартуется к столу. Попробуйте, суньтесь к нему.
Уайт пошел в управление морских операций к адъютанту Тернера и попросил доложить заместителю начальника управления, что у него очень срочное дело чрезвычайной важности.
Спустя несколько минут дверь бесшумно открылась. Вышел адъютант, за ним показалась изящная фигура Тернера. Он остановился в дверях, держа платок у виска.
— Мне сказали, что вы хотите сообщить что-то очень срочное и важное, — проговорил он с трудом и страдальчески поморщился. — О чем же?
— О предстоящем нападении японцев.
Тернер отнял платок от виска и громко спросил:
— Значит, сигнал был правильный?
Уайт махнул рукой:
— Речь идет не о том сигнале, о котором вы думаете, а совсем о другом. С минуты на минуту японцы нападут на нас… получен меморандум…
На лице Тернера появилась кислая гримаса:
— Ваши сводки я читаю и насчет меморандума знаю. Если у вас дело, идите к своему начальнику, Уилкинсону. У меня мигрень, а вы лезете…
Тернер сделал шаг назад и захлопнул дверь. Уайт посмотрел на адъютанта, прищурившего глаза, потом на дверь и громко сказал:
— Получился не тот ветер, а «восточный». Потому что вы все… — Он четко произнес непечатное слово и вышел в коридор.
Стрелка часов неумолимо приближалась к цифре «1». Посол Номура ходил взад и вперед по кабинету. Он был одет для официальной встречи с Хэллом — в визитке и брюках в полоску, но на ногах оставались домашние туфли. Посол Курусу терпеливо сидел на диване и курил, но вскоре тоже не выдержал и стал кружить по комнате.
Телеграммы с текстом меморандума были доставлены в посольство с большим опозданием. Их получали в Вашингтоне в течение всего вчерашнего дня, но вместо того чтобы посылать телеграммы адресату по мере получения, администрация телеграфа накапливала их и доставила в посольство кипу депеш только к вечеру.
Расшифровка телеграмм заняла всю ночь. Затем надо было отпечатать текст меморандума начисто на английском языке для вручения американскому правительству. Однако прибегать к помощи машинисток было категорически запрещено. Токио специально предупредил об этом! Машинистки — особы женского пола, а этот пол не предназначен для хранения государственных секретов. Поэтому на рассвете воскресного дня — седьмого декабря — чины японского посольства в Вашингтоне, разделив между собой текст, засели за «ундервуды» и «ремингтоны» и стали печатать. Одни — указательными, другие — средними пальцами обеих рук.
