Трое бандитов, которые хотели поймать коня, попали под пулеметный огонь. Один из них свалился вместе с конем, а двое успели скрыться. Конь как стрела промчался мимо нас, чуть не задавив моего коновода Артамошкина, и остановился у штабной юрты. Ноздри его широко раздувались, и мелкая дрожь пробегала по всему телу. К седлу была привязана винтовка, в правом стремени торчал застрявший сапог бандита.
Командир отделения Покладов, лежавший правее меня, громко произнес:
— Посмотрите, товарищ командир, даже конь не хочет служить басмачам. Удрал от них с винтовкой и оставил хозяина без сапога.
Бойцы повеселели. Некоторые засмеялись этой очень уместной шутке. Вдруг слышу стон позади. Я оглянулся: и вижу — лучший певец, дивизиона Карандин закрыл обеими руками лицо, а сквозь пальцы сочится кровь.
— Что с тобой, Карандин?
— Товарищ командир, я, кажется, ранен, но сам не знаю, куда. А кровь течет.
Я подполз к нему.
— Ну-ка, убери руки!
Пуля задела обе ноздри.
— Ничего, Карандин, легко отделался. Если бы лег на пять сантиметров вперед, то был бы конец. Песни будешь петь, как прежде, и девчата отворачиваться не будут! Это еще главнее.
Услышав подбадривающие слова, он улыбнулся. Оказали ему первую помощь.
Вскоре получил я приказ отойти на исходный рубеж И занять траншею, где находились два отделения моего взвода.
Под прикрытием пулеметов мы с трудом оторвались от наседавших на нас басмачей и присоединились к своим.
Воспользовавшись наступившей тишиной, часть бойцов стала поить коней. Простоявшие весь день под палящими лучами солнца, бараны рвались к колодцу. Трудно было их удержать.
Кони, не отрываясь от брезентовых ведер, пили с жадностью. Только верблюды стояли безучастные, медленно поворачивая головы. Они как будто удивлялись толкотне вокруг колодца.
К вечеру басмачи наступали уже со всех сторон. Как саранча, переползали от укрытия к укрытию. В некоторых местах подползали совсем близко к нашему переднему краю обороны. Но вклиниться в траншеи им не удалось. Ураганный огонь из всех видов оружия заставлял их прижиматься к земле.
Бой продолжался, пока не сгустились сумерки.
Когда стемнело, перестрелка прекратилась и наступила тишина, как будто ничего не произошло в этой обширной котловине.
Обходя окопы, я встретился с командиром взвода Митраковым.
— Ну как, рыжий, жарко сегодня?
Митраков грустно вздохнул:
— Всем было жарко. Только жаль Фетисова, до сих пор не пришел в сознание. Какой душевный человек! Прошел всю гражданскую войну. В самые суровые годы уцелел, а вот здесь?.. — он, тяжело вздохнув, махнул рукой.
— Мы солдаты, Вася! Ну, друг, пошли!
Мы явились на командный пункт.
— Как дела, мои орлы? — спросил командир дивизиона.
— Пока спокойно, товарищ командир.
Командир дивизиона пристально смотрел на нас:
— Басмачи превосходят нас в несколько раз. Они упорно наседают. У нас боеприпасы на исходе. А с ними придется повозиться. И помощи нам ждать неоткуда. Они не раз еще пойдут в атаку. Надо беречь каждый патрон. У нас есть одно преимущество: колодец в наших руках. У противника запаса воды ненадолго хватит, а доставлять ее надо за 60 километров. Обеспечить такую орду они не в состоянии. Так что им не удастся легко разделаться с нами, как они думают. Товарищ Митра-ков, ваши разведчики вернулись?
— Нет, товарищ командир дивизиона. Возможно, к утру…
Политрук, присутствовавший при разговоре, доложил:
— Перед заходом солнца я находился на холме, где установлен станковый пулемет. В четырех-пяти километрах от нас, в северном направлении, была слышна стрельба и взрывы гранат. Это продолжалось более часа. Видимо, наши разведчики встретились с басмачами и вступили в бой.
— Да, это несомненно. Но что с ними, неизвестно. Будем ждать…
Только успел командир дивизиона сказать это, как открылась пальба в западной стороне, где находился наш дозор.
— Дженчураев, берите своих людей и выясните, в. чем дело, — приказал командир дивизиона.
Я с одним отделением прибыл к дозору. При лунном свете хорошо была видна фигура человека, бежавшего в нашу сторону и отстреливавшегося на ходу.
— Стой, в кого стреляешь? — крикнул я ему.
— Товарищ командир, басмачи наступают. Вон там! — Он указал на кусты чия.
— Я там никого не вижу!
— Как не видите! Вон они! Вон!
— Эх ты! Это же кусты чия качаются от ветра.
Не веря, он протер руками глаза, стал внимательно всматриваться, а потом виновато сказал:
— Товарищ командир, честно признаюсь. Я лежал и вел наблюдение. Неожиданно вздремнул, но тут же проснулся. Вдруг мне показались наступающие басмачи. Я вскочил и начал стрелять.
— У страха, говорят, глаза велики, — сердито сказал я.
Опустив голову, он тихо произнес:
— Виноват, товарищ командир!
После этого, как только встречались кусты чия на пути, его друзья не давали бойцу покоя:
— Огонь, Бурков! Басмачи наступают!
Он на них не сердился. Смеялся вместе с ними и говорил:
— Критика исправляет человека.
Выставив новое боевое охранение, я направился в санпункт. Встретившийся фельдшер Ватолин сказал, что Фетисов умер.
