Откуда дровишки, да еще дубовые? На финише СССР, когда из магазинов уже все убрали, я, разыскивая для нового жилища хоть что-нибудь на пресловутое первое время, случайно нашла в газете домашнюю распродажу. Вещи распродавала, как потом выяснилось прямо с порога, внучка великого И. Покойный был крупный чин советского периода, барабанная био коего занимает в Википедии солидное место, а прах покоится в мемориальном некрополе.
Пошла я на распродажу (это год 1989) к партийной внученьке в Староконюшенный переулок и — перенеслась в отполыхавшее прошлое. О, дом арбатский с убедительным серым фасадом и многокомнатные покои с кожаными диванами, околокремлевскими стульями, имперскими буфетами! О, потолки партийной высоты! О, дух и запахи касты, о коих никогда не догадывались пасомые массы строителей коммунизма! О!
Две тревоги, у каждой своя, составили счастье нашей взаимовыгодной встречи.
У нее родился младенец от неловкого любовника, и деньги требовались позарез, а домуправ требовал освободить дедушкину квартиру. Приватизации не было еще, и внучка не могла наследовать дедушке. Внучка, как положено золотым девочкам партийной элиты, обожала высоту положения и ненавидела советскую власть.
А мне поспешная меблишка со Староконюшенного была позарез, ибо у меня тоже младенец — и хоть от мужа, но денег тоже не было. Мне в ту пору знакомые годами дарили вещи, а в крайней нужде я прямо на улице находила золото и сдавала в скупку. В нищете я близко познакомилась с моим ангелом-хранителем. Спасибо, ангел.
И перепрыгнули вещички (столик, пуфик, люстра, три кресла) со Староконюшенного на Малую Никитскую. Бонусом от партийной внучки был мне дубовый сундук. За бесценок и самовывоз.
В первый год народной катастрофы (1992) я, при следующем переезде — уже с Малой Никитской на Трехгорку — взволнованная переменами, не смогла расстаться со стокилограммовым монстром (углы обиты металлом, замок килограммовый — красота), взяла плотников, и выкроили мне шкаф настенный кухонный из сундука дубового старинного.
Янтарная краса ручного дуба сияла мне во всю кухонную стену четверть века ровно. Этим удивительным способом — шкаф из сундука — я, видимо, заначила прошлое. Будто Рембрандта замазала для нелегальной транспортировки.
Четверть века пролетело, власть переменилась, и шкаф тройным прыжком — если дубу подобает скакать стилистически — по дороге ткнулся в дубовую хлебницу, боком зашел на полусальто и — в опорном, получается, прыжке треснулся углом в пол. Погибая, зацепил он по дороге что мог. Хлебница жила себе жила на столе — и самортизировала в трудную минуту. Хлеб и дуб — всему голова. Мы трое живы и благодарим Бога.
Очередное
Календари в зеркальном коридоре
Теперь представьте, что не только индивид, а целое общество, целое поколение — включая его самых слабых, наименее умных и наиболее иррациональных членов — вдруг переносится в этот новый мир. В результате — массовая дезориентация, шок будущего в больших масштабах. Вот перспектива, которая открывается сегодня перед человеком. Перемены лавиной обрушиваются на наши головы, и большинство людей до абсурда не подготовлены к тому, чтобы справиться с ними.
Еще в Новый год, думая о наступившем семнадцатом, я нашла календарь столетней давности и обнаружила, что один в один совпадают числа и дни: зеркалят друг друга годы 1917 и 2017. Или калькируют. Как сказать-то, помогите. Сто лет прошло, копировать не могут, но сигналят — бери же, хватай знаки, читай. Но я — от большущего, видимо, умища — обложкой аккаунта в фейсбуке сделала репродукцию найденного календаря 1917 года. Шутковать с числами нельзя, а я будто забыла. Кстати, сегодня утром я наконец поняла, почему я делаю заначки, в том числе дубовые.
