Но доказать то же самое взрослым — трудно, иногда невозможно. Взрослый в России бородат, апеллирует к великим традициям, реагирует самолюбиво и даже панически. Наш взрослый, особенно литератор, особенно талантливый, человек с громадной буквы, а не какой-то целевой писатель для успешных продаж, и стоять глыбой в нелепой позе матерого человечища ему все-таки куда удобнее, чем полистать учебник по маркетингу. Взрослому, двадцать лет назад горячо желавшему свободы, денег и колбасы, неприятно сознавать, что и он сам должен был стать и стал свободной колбасой.
Седативный рецепт, которым я принудительно делюсь со студентами, пишется так: да, говорю, во времена прессы идеологической выловить правду из газетного междустрочья было проще, поскольку правил игры было чуть меньше, они были намного жестче и понятнее. Наступило время типологической прессы, что в научном отношении корректнее, но психологически болезненнее. Но — случилось, и отнюдь не цифровая книга в этом виновата.
Цифровая книга, может быть, как раз и спасет писательство как вид творчества, потому что цифровые носители делают тираж реально неограниченным, но одиночество автора окончательным. Сейчас доминируют творчество журналистов и журналистское творчество. Второе, на мой взгляд, в отличие от писательского, более жертвенно по определению, то есть сиюминутное, для других и о других. Поневоле вспомнишь какого-нибудь Сартра что ад — это другие.
Бумажная книга, будучи связана со станком и прилавком узами экономики спроса и предложения, попала сейчас в слишком интересное конкурентное положение. Издатель душевно спрашивает у вновь пришедшего автора какова ваша целевая аудитория? И, проэкзаменовав его сим живодерским способом, принимает правильное решение: с неучем нерыночным дела не иметь.
Когда писатель (любого возраста) не знает основных параметров целевой аудитории, ему простительно, поскольку его нигде не учили целевому письму, этого в принципе не могло быть ввиду высокой культурной планки, ввиду традиций, ввиду вечной романтической надежды на лучшее будущее и небо в алмазах. И это хорошо.
Как только писатель начинает думать, какая аудитория лучше поймет его, и выбирает выразительные средства под уровень ее фоновых знаний, он немедленно переходит в журналисты, поскольку оперативное производство для целевой аудитории — основной коммерческий принцип. О личности писателя-перебежчика, о его божественной задаче уже никто не узнает, зато целевая аудитория, увидев себя в очередном зеркале, радостно осклабится: во, опять про меня написали. Это щенячье ага-переживание читателя — главный двигатель торговли. Читательницы журнала «Космополитен» покупают его не ради сведений о новой пудре, а ради уверенности в незыблемости основ их мира, в котором женщина постоянно ищет мужчину и не находит, несмотря на регулярно открываемые ей очередные тайны секса.
А чем плохо! Аудиторий полно: дроби, демассифицируйся, вещай по воробьям. Изучай потребности пассажиров метро, двадцатилетних девушек, тридцатилетних домохозяек, академиков, беременных, бесплодных, верующих умеренно, фанатично, больных вросшим ногтем, автовладельцев, автолюбителей, автогонщиков, балерин, пенсионеров Челябинска, молодых бизнес-леди, чайлдфри, многодетных, семидесятилетних ветеранов космической отрасли…
Последняя ценность писателя, его божественная задача, его мир, уникальный стиль, интонация — сами по себе не представляют никакой коммерческой ценности. Творчество — это все-таки создание нового, а коммерческое распространение информационного продукта есть устойчивое повторение хорошо найденного. В журналистике это называется фирменный стиль издания. Пока есть рынок и, соответственно, целевые аудитории с их истинными либо выдуманными потребностями, будет только так, и никакие гранты, премии, федеральные программы и иные формы покровительства не могут изменить природы потока.
