— А это и не требует того! Это банальное уважение и чувство достоинства, — он отпускает её и отстраняется. — Разоришь меня… — вынимает из ящика в столе, что был заперт на ключ, мешочек с монетами. — Вот, возьми, купи себе хорошие туфельки. Или что там теперь надо… Что-то тёплое и удобное, в общем. Я плохо, — отводит взгляд, — плохо разбираюсь. В последний раз я дарил что-то женщине много лет назад…
— Если так вы почувствуете себя лучше… — тянет Элис хмурясь. — Вы неплохо выглядите. Давайте. Попробуйте… улыбнуться.
И Герберт с усилием растягивает подрагивающие от напряжения губы.
Она вздыхает и касается ладошкой его колючей щеки.
— Расслабьтесь. Ну же… Это должно выглядеть… естественнее.
Граф пытается, вспоминает хорошее, что случалось с ним в жизни, но… это вызывает лишь печаль, и на лицо его наползают тени.
И Элис… бьёт его по щеке.
И Герберт после секундной задержки взрывается смехом.
— Ай да нахалка, а!
Элис делает большие глаза и принимается оправдываться скороговоркой:
— Ну я это… Один господин, в общем… так отучал собак есть цыплят. Он подносил цыплёнка к морде и каждый раз, когда собака открывала пасть… бил её дубинкой. Очень скоро она даже не смотрела в их сторону. Я… Я могу бить вас, пока вы не научитесь улыбаться!
— Говорю ж, нахалка, — едва ли не утирает он слёзы от смеха, — ещё и с собакой меня сравнивает! Выпороть бы тебя за такое отношение к хозяину.
— Ой, — отмахивается Элис, — да ладно вам… Так о чём мы говорили? Вам не обязательно скалиться, всё, что требуется — рассказать правду.
— Правду? — изгибает он бровь. — Какую?
— О том, как славно вы служили короне… Но при этом похвалите новую власть. Проявите эту… проклятую-то. Лояльность — вот! Потом о том, что случилось, всем ведь та-а-ак интересно! Поэтому я и не сомневаюсь, что все придут и даже те, кого вы не звали. Ведь слухи слухами, а тут та-а-акое! Вам только нужно воззвать к их совести. Ну или жалости. Но! — поднимает указательный палец вверх. — При этом быть мужественным, обаятельным, находчивым… шутником.
Бросает придирчивый взгляд на графа, вздыхает и поправляется:
— Или просто мужественным.
Он фыркает.
— Ну… обаяния мне не занимать, мм? Я всех обаяю, — будто (а, может, и не будто…) издеваясь, говорит он совершенно серьёзным тоном, — а вот с вызовом жалости наверняка будут проблемы.
— Вот что, вы просто постарайтесь не быть вспыльчивым… Помните, что у вас есть цель — репутацию восстановить. Успокоить людей в столь неспокойные времена! Но это с мужчинами, ещё же, — голос её веселеет, — дамы будут! Понимаете?
Герберт кивает.
— Понимаю. Да ладно тебе, мила… эм, Элис, — поправляется он, — что я, зверь по-твоему? Я ведь понимаю всё, и вежливым быть могу. Особенно если вежливы со мной. А они всё же придут в мой дом, надеюсь, никому не взбредёт в голову попрать вежливость и свою честь, нападая на меня в стенах моих же владений.
— Конечно, придёт! — с энтузиазмом возражает она. — Они все будут тыкать в вас палкой, чтобы посмотреть, когда вы озвереете! Тогда это будет мусолиться до самого сочельника, а вас изгонят.
Граф вздыхает и, наконец, пробует свой чай.
— Не волнуйся, я буду само спокойствие…
— Да, я об этом, — Элис делает вид, что ничего не произошло, когда понимает, что сказала лишнего. — А теперь повторите мои наставления.
— Брось, — лениво отмахивается он, — я всё понял и согласен с тобой. Поверь, я всё сделаю как надо! Ступай пока, я скоро спущусь и буду ждать гостей.
— Чем… я могу вас поощрить, если всё получится? — улыбается Элис, слегка краснея.
Герберту Оуэну, должно быть, чертовски нервозно проделывать такие трюки, она хорошая слуга и всё понимает.
Он смотрит на неё… ласковым и задумчивым взглядом.
— Ты ведь и без того очень помогаешь мне и доставляешь радость, — произносит тихо.
— Тогда… что будет мне, когда всё получится?
— Не испытывай судьбу, — советует он и бросает красноречивый взгляд на мешочек с деньгами в её руках.
— Это вам надо, — напоминает она и легко спархивает со стола, даже в своих сапогах. — Приятного чаепития, граф! И удачи.
***Мэрайи грустно. Чертовски, чертовски грустно. И как назло погода сегодня стоит расчудесная, словно издеваясь над красавицей. Так и не скажешь, что ей больше тридцати. Облегающее чёрной платье, выделяющее знатный бюст, тугой корсет, алая шёлковая рубашка, туфли на каблуке, рдяной браслет на запястье, который она обязана никогда не снимать. Всё это выделяет её из толпы. Как, собственно, и должно быть.
Солнечные лучи играют в багряных и золотых листьях, лужи на мостовой почти что высохли, по небу вот-вот и разольётся малиновый закат.
Она опустошает бутылку с настойкой и громко, отчаянно смеётся, издали заметив замок графа Оуэна…
О, Герберт… Они так славно развлекались… Так жарко проводили промозглые ночи.
Один из немногих действительно привлекательных мужчин в этом жалком городишке, что были действительно добры к ней.
Пока не женился, конечно. Так всегда случается. Она морщится, размахивается и выбрасывает бутылку. Звук бьющегося стекла поднимает ей настроение и подхлёстывает идти вперёд в неположенный час.