— Эл-элис, — вытирает Герберт выступившие от смеха слёзы, наконец отсмеявшись, — что ты себе… Что ты себе позволяешь? — но напустить на себя строгость никак не удаётся, и он просто решает признаться: — Я и правда собирался забрать её оттуда.
Однако договорить ему мешает кашель, которым он заходится на некоторое время, рукой показывая всем, что всё в порядке.
— П-подавился. Минутку…
— Но вы договоритесь, чтобы… я осталась здесь? — просит Элис, перестав злиться.
Герберт успокаивается.
— Мила… — бросает быстрый взгляд на Кроули и прочищает горло. — Элис, я не собираюсь жениться на ней. Счастливой семейной жизни у нас бы не было. По многим причинам. Но я не хочу, чтобы она оставалась там. И её там не будет, — договаривает он весомо.
— Но ведь… — запинается она. — Сейчас не лучшее время для перформансов.
— Всё, что я собирался сейчас желать, это решить свои проблемы. А потом уже…
Герберт замолкает, замечая приближающегося к ним Бернарда с напарником. Оба хмурые и угрожающе-серьёзные.
— Господа? — сторонится Кроули, но на него не обращают внимания.
— Мистер Оуэн, — говорит Бернард, — вы должны пройти с нами.
— Прошу прощения? — изгибает он бровь.
— Мэрайя из дома Морригона была найдена убитой в своей постели. Вы последний, кого видели с ней.
Все замирают. Воцаряется тишина. Растерянность во взглядах людей сменяется тревогой и непониманием. Странным таким, пополам с осознанием новой проблемы и неотвратимости произошедшего.
Только вот Герберт не смотрит ни на кого, и образ стража размывается перед ним, а в ушах всё нарастает шум.
Чтобы удержаться на ногах, ему приходится опереться об ограждение, каким-то образом тем самым содрав с ребра ладони кожу и не обратив на это никакого внимания.
— Нет… — слетает с его вмиг пересохших губ. — Как? — и всё же поднимает на Бернарда сверкающий звериный взгляд.
Из-за чего страж отступает, как и его напарник. Но всё же отвечает жёстко и веско:
— Как, вы нам расскажете. Её нашли в том же виде и состоянии, что и вашу жену в прошлом.
— Вы считаете, — в голос его вплетается рык, — что это… Что я? Думаете, я её убил? Она была мне другом!
— Ой, — отмахивается молодой страж, — знаем мы, каким она другом вам была. Вам, и ещё половине города. Но это не отменяет того, — Бернард не успевает его остановить, — что выглядела она, будучи убитой, как и Розали.
Граф, едва ли не взвыв, бросается на него, хватает за грудки и с удивительной лёгкостью поднимает над землёй.
Страж не успевает воспользоваться оружием, из-за положения своего остаётся способен лишь лихорадочно брыкаться, пока ворот его одежды натягивается, начиная его душить, а когти Герберта — что становятся всё острее и длиннее — не оставляют шанса освободиться и царапают шею.
Граф не замечает, как Бернард пытается оттянуть его от паренька, чем-то угрожая, а Кроули с другой стороны пробует помочь молодому стражу.
Но всё тщетно.
Герберт и не думает отпускать его, кожа горит огнём, глаза всё больше теряют вид человечьих. Ему хочется разорвать нахала на части.
— Пусти, — бьётся он в его хватке, — пусти меня, псих! По… Помогите!
— Зачем, — уже больше рычание, чем голос… — Зачем упомянул Розали? Зачем… Упомянул её так… Словно я был… Виновен в смерти… Своей жены?!
А дальше ничего. Герберт слышит словно со стороны, вроде как девичий короткий крик. Голоса людей, которые он уже едва ли понимает. И чувствует, как пружинят сильные лапы от бега… Или охоты…
Или он пытался спастись от кого-то бегством? Ведь в плече что-то заныло, после чего стало горячо… и шкура волчья намокла.
Его ранили? В волчьем образе сложно анализировать обстановку. Но он ясно ощущает запах пороха, влажной дороги и крови…
Во рту пересохло так, что Герберт просыпается, заходясь кашлем. Странное ощущение, парадоксальное, будто подавился слюной, хотя во рту сухо настолько, что язык превратился в наждачку.
Вслед за кашлем приходит и боль в лопатке, да такая, что глотнуть воздуха не удаётся уже из-за этого. И граф валится обратно на лавку, застеленную серой, дырявой простынёй, если можно назвать так эту тряпку.
Как бы, не ему на это жаловаться, но в замке хотя бы, благодаря Элис, было всё заштопанное да постиранное. Впрочем… Герберт озирается по сторонам и решает, что думает сейчас совсем не о том, о чём стоило бы.
Он в камере, узкой и тёмной. Без окон. Свет проходит лишь сквозь решётчатое оконце в железной двери. Пол будто бы песчаный, хотя наверняка просто бетон запорошён песком и пылью, утоптанной до состояния камня.
Мерзко.
Мерзко и от того, что граф одет в какое-то тряпьё (не разрешили Элис передать ему одежду? Издеваются, что ли…), а плечо и часть спины его туго перетянуто бинтом, который, судя по ощущениям, всё сильнее намокает от липкой крови.
Точно…
Воспоминания, неясные, обрывочные, болью пронзают мысли.
— Боже… — сквозь стиснутые зубы рычит Герберт. — Надеюсь, мальчишка жив.