— А кто, — болезненно усмехается он, — отозвался бы? Да и… — замолкает красноречиво.
По голосу должно быть ясно, что кричать он бы не смог.
— Дай, милая… — тянется к кувшину.
Она спешит поставить воду на стол и садится напротив.
Герберт хватает кувшин и жадно пьёт прямо с него, не обращая внимания на ручейки воды, что стекают по его шее и впитываются в рубашку.
— Спасибо, — наконец отставляет он воду и смотрит на Элис как-то странно и задумчиво. — Ты… настоящий ангел. Мой, — добавляет уже шёпотом. — Ангел… — и будто спохватывается: — Где еда? Достань мне, будь так добра.
***
Дина Картер поправляет клетчатую шапочку и облизывает полные, потрескавшиеся губы перед тем, как дёрнуть за ручку главной двери замка Оуэна. Когда войти не удаётся, она цокает и что есть силы пинает дверь.
— Кто здесь?! Кто дома? — гаркает так, как никогда бы не стала приличная девушка, которой ей следовало бы быть.
Ведь она младшая дочь семейства Картер, которое разорилось ещё до того, как титулы отменили. Но требования у родителей не изменились, даже несмотря на то, что их старшей дочери пришлось работать! Давать частные уроки для детей из всё ещё привилегированных семей. Да — это не то же самое, что быть — прости господи — наборщицей текста или секретаршей. Но говорит достаточно о том, как низко пришлось опуститься.
Хотя для Дины это скорее свобода.
Раз они теперь бедны, разве могут родители требовать всё то же, что и несколько лет назад? Какая несусветная глупость.
Дина думала, что Элизабет повезло, ведь она нашла работу вдалеке от семьи, сумела смириться с мыслью о том, что жизнь изменилась. И отдалилась от семьи.
В то время как Дине предстояло выйти замуж за противного старика с немалым состоянием. Это бы помогло семейству Картер, безусловно.
И ей, как говорила мать, следовало бы быть благодарной и отплатить добром.
А старик-то что? Едва ли он долго протянет!
Да-да! Ещё тридцать лет проживёт, а ей быть при нём сиделкой!
Дина вновь колотит ботинком в дверь, но никто, разумеется, не отзывается.
Она начинает плакать и замечает это не сразу.
С Элизабет они не ладили, не были близки — это правда. Но, когда вопрос встал ребром, Дина решила бежать. Просто исчезнуть навсегда из жизни родителей. Ведь она не просила, когда рождалась, ни их деньги, ни их нищету! Вот только куда податься совсем ещё юной девушки без прикладных навыков и денег? Разумеется, она поехала в Бонсбёрн к сестре.
И в каком же ужасе оказалась, когда узнала, что произошло.
— Я убью вас всех! — кричит Дина и сползает по двери на каменное крыльцо, ничего не видя от слёз. — Почему никто не спалил это место? Почему?..
***
Герберт доедает пирог и будто бы не решается поднять на Элис взгляд.
Именно в этот момент он понимает, как же ему не хочется вновь оставаться одному. И тем более оказаться за решёткой на очередные десять лет. Впрочем, быть может, его ждёт виселица…
Но, признаться, мысли об этом варианте не приносят ему облегчения. Как бы там ни было, Герберт любит жизнь.
Он выныривает из внезапно затянувших его размышлений и виновато улыбается Элис.
— Нам дали столько времени… Наверное, сейчас тебя попросят уйти, — смотрит он в сторону двери. — Но ты… — проглатывает ком в горле. — Ты ведь придёшь ещё?
Она быстро кивает и, заправив за ухо прядь волос, спрашивает:
— Если найду убийцу, я пройду испытательный срок?
Герберт, поперхнувшись, закашливается. Но быстро берёт себя в руки, не желая привлекать к себе лишнее внимание Бернарда.
— Милая… Что? Не думай даже! Ты и так прошла, — шепчет. — Считай, что ты и так прошла. Разве что, — хитро сужает глаза, — если… не боишься крови, может, поможешь мне кое с чем?
— Конечно.
Герберт садится как бы боком, чтобы Элис могла присесть за его спиной, и стягивает с раненого плеча рубашку.
— Посмотри, пожалуйста, проверь как-нибудь, не остался ли в ране осколок. Сможешь?
— Да, я раньше работала в лавке мясника, — легко отвечает она.
Раны его выглядят страшно. Непонятно, почему их оставили в таком состоянии. Ведь, как Элис предполагает, обычный человек уже давно бы умер. Приходится растянуть одну по краям, чтобы вглядеться при плохом свете.
И Герберт прилагает уйму усилий, чтобы не зарычать и не вскрикнуть, лишь звучно выдыхает сквозь стиснутые зубы.
— Кажется, что-то вижу…
Элис приходится засунуть ногти в рану, чтобы достать…
— Да, — улыбается, — это не кость.
Осколок пули.
Герберт коротко вздрагивает, шипит, но затем довольно быстро расслабляется. Насколько это возможно в его ситуации.
— Ты, — выдыхает, — принята… на работу. Жалование… тебе повышу. Если… выберусь.
— Вы правда… не делали этого? — спрашивает Элис шёпотом.
— Чего не делал? — не понимает он, пытаясь незаметно для неё отдышаться.
Всё же волк волком, мужчина мужчиной, а больно…
— Ну…
— Она проводит большим пальцем по собственной шее, выразительно выгибая бровь.
И Герберт качает головой.
— Нет… Хотя я сам уже почти в это поверил. Но, нет, Элис. Я бы не стал.
Она касается пальцами его головы и кивает:
— Хорошо, тогда я вычеркну вас из списка подозреваемых.
Он улыбается ей.