Как показал в своем фундаментальном исследовании С. Д. Сказкин, сам выбор между Австро-Венгрией и Россией Бисмарк считал нежелательной для Германии ситуацией. «Лишь в союзе трех русская дружба оказывалась полноценной для Германии, так как выгодные ее стороны сохранялись в полной мере, а невыгодные парализовывались присутствием Австрии. Но существование союза трех нисколько не препятствовало более тесному сближению Германии с одной из двух ее союзниц. Возникал лишь вопрос, с которой из двух союз должен быть более тесным с точки зрения международных отношений. И на этот вопрос не могло быть двух ответов: с Австрией, потому что она была слабейшей»[622]. Именно поэтому выбор в пользу лишь одной России для германского канцлера был «абсолютно неприемлем»[623].
Бисмарк настолько надеялся, что Россия наконец-то решительно «пойдет вперед», что, по сообщению Шувалова, в начале 1877 г. «предложил лорду Дерби заключить оборонительный и наступательный союз с Англией против Франции». Когда же Дерби отклонил это предложение, мотивировав тем, что подобный альянс был бы противен национальным чувствам англичан, то в ответ Бисмарк «стал пугать английский кабинет тем, что Германия поддержит Россию в ее войне с Турцией»[624].
Таков, по расчету Бисмарка, был бы наилучший для Германии расклад сил в Европе с участием России. Но этот расклад он считал выгодным и самой России, так как ориентировал ее политику не на мифические цели, а на прагматические национально-государственные интересы. Единственной здоровой основой великого государства Бисмарк считал «государственный эгоизм», а не «романтику». А то, чем занималась Россия на Балканах, было, по его мнению, чистейшей воды романтикой, ибо «освобожденные народы не благодарны, а требовательны». Поэтому Бисмарк надеялся, что в своей восточной политике Россия начнет все-таки «руководствоваться соображениями более технического, нежели фантастического свойства». Запереть Босфор русскими минами и орудийными батареями — эта задача была для канцлера Германии вполне понятна и вызывала уважение[625].
Хотя подобным образом Бисмарк высказывался уже после своей отставки, но думал он так и во время своего балканского поединка с князем Горчаковым. С. Д. Сказкин был совершенно прав, когда писал, что «единственной конкретной целью русской политики на Балканах, где у России особых экономических интересов не было, было регулирование, если не окончательное решение пресловутого вопроса о проливах»[626].
Называя германского канцлера «великим искусителем в пустыне», Горчаков считал его призывы губительными для России. Справедливо полагая балканское славянолюбие крайне опасным российским увлечением, князь Александр Михайлович, к сожалению, по достоинству не оценил те позитивные перспективы, которые могли открыться России в случае, если бы ее правительство осмелилось основательно и тонко разыграть германскую карту.
Горчаков твердо стоял за сохранение разнонаправленных и сбалансированных векторов российской внешней политики в целях поддержания европейского равновесия. Это, по его убеждению, и должно было служить лучшей гарантией сохранения мира в Европе и обеспечения его для России. Казалось бы, благородно и вполне логично, однако так не получалось в реальной жизни.
Тем временем неизбежность российской военной операции на Балканах становилась для петербургского руководства все более очевидной. И эту операцию надо было готовить.
В то время, когда в Берлине Бисмарк беседовал с Убри, в Вене Новиков начал переговоры с Андраши, имея целью определить позиции Австро-Венгрии в случае войны России с Турцией. Основой переговоров являлись рейхштадтские соглашения. С ноября 1876 г. переговоры приняли особо секретный характер и по настоянию российской стороны первоначально были скрыты от Берлина.
В случае начала русско-турецкой войны Австро-Венгрия обязалась заявить о своем нейтралитете и уклониться от посредничества, если такое будет предложено ей на основании VIII статьи Парижского договора 18 (30) марта 1856 г.[627]. Венский кабинет согласился также оказать России дипломатическое содействие с целью парализовать возможные попытки Англии и Франции вмешаться в конфликт на стороне Турции. Осуществить это им позволяли статьи англо-франко-австрийского договора от 3 (15) апреля 1856 г. В рамках подобного доброжелательного нейтралитета Австро-Венгрия соглашалась принять еще ряд условий, необходимых для обеспечения военных действий русской армии на Балканах[628].
Бисмарк знал о рейхштадтских соглашениях, знал он и то, что русско-австрийские переговоры продолжаются. Однако в их конкретное содержание он не был посвящен вплоть до 3 (15) января 1877 г., когда Убри передал ему проекты двух русско-австрийских конвенций вместе с письмом Александра II к Вильгельму I.
