Бисмарк был явно раздражен и попытался уклониться от ответа, но Вердер, понуждаемый Александром II, продолжал слать в Берлин телеграммы, вновь повторяя настойчивое желание царя получить ответ. В конце концов Александр II обратился к Бисмарку через Убри и попросил его высказать собственное мнение на полученное обращение. Германский канцлер уже «не мог долее уклоняться от ответа на этот нескромный вопрос» и 1 (13) октября в Варцине передал ответ через возвращавшегося в Петербург посла Г.-Л. Швейница. Позднее Бисмарк напишет:
«Смысл инструкции, данной мною господину фон Швейницу, заключался в том, что нашей первой потребностью является сохранение дружбы между великими монархиями, которые больше потеряли бы от революции, чем выиграли бы от войны между собой (удивительно точно. —
Из ответа выходило, что Бисмарк допускал возможность драчки между Россией и Австро-Венгрией, однако он вовсе не был заинтересован, чтобы одна из них резко усилилась за счет другой. И прежде всего, он опасался, что Россия своей мощью раздавит нужную ему, хотя и очень непрочную, двуединую дунайскую монархию.
Пожалуй, только в одном случае Бисмарк мог бы сыграть не на стороне Австро-Венгрии и пожертвовать ее балканскими интересами — если Россия в приемлемой для него форме гарантировала бы Германии обладание Эльзасом и Лотарингией. Но такой размен был для германского канцлера весьма обременительным. Поэтому он всячески старался избежать его. Отсюда и рождалась мотивация его многочисленных намеков, заявлений и призывов, обращенных к российской стороне в период 1876-77 гг.:
Таким образом, план Бисмарка «открыть свободный путь царю Александру» к Константинополю и проливам нацеливался еще и на нейтрализацию тех балканских усилий Петербурга, которые постоянно обостряли русско-австрийские отношения и подрывали столь необходимый ему «Союз трех императоров».
В одной из доверительных бесед германский канцлер откровенно заявил, что, в условиях разрастания кризиса на Балканах, «единственной выгодой» для Германии стала бы «русская гарантия Эльзаса», и «эту комбинацию мы могли бы использовать, чтобы еще раз совершенно разгромить Францию»[634]. Однако при той политике, которую проводил Петербург, уверенности в этом у Бисмарка не было. Тем не менее он намеревался осторожно прощупать почву — уж слишком соблазнительная открывалась перспектива.
О своей беседе с Бисмарком в Варцине Швейниц вспоминал так:
