«Раз война уже начата, нам нельзя соглашаться на какие-либо ограничения предстоящих операций. Они зависят исключительно от хода войны. Но последствия этой войны могут быть оговорены заранее. Мы могли бы уже теперь дать заверения в том, что, если нейтралитет держав будет сохранен и если Порта запросит мира прежде, чем наши армии перейдут Балканы, мы согласимся не переходить эту линию. Мир в таком случае должен быть заключен на следующих условиях…»
И вот здесь Горчаков даже скорректировал решения Константинопольской конференции. Болгарию, в его версии, планировалось разделить уже не на восточную и западную, а на северную и южную. Северная Болгария до Балкан должна была быть «преобразована в вассальную автономную провинцию под гарантией Европы. Турецкие войска и чиновники будут отозваны, крепости разоружены и срыты». Южная же Болгария останется под турецким управлением, но для нее державы должны будут гарантировать, «так же как и другим христианским провинциям Турции, регулярную администрацию»[705].
Таким образом, Горчаков надеялся, что удастся «успокоить» лондонский кабинет и сохранить его нейтралитет. Он также считал, что лучше будет, если Румыния, Сербия и Греция воздержатся от вооруженного выступления против Турции.
На основании полученных инструкций граф Шувалов 27 мая (8 июня) 1877 г. беседовал с лордом Дерби. Российский посол, в частности, заявил, что императорское правительство не считает несовместимыми две цели: цель России в войне — защиту балканских славян, и цель Англии — сохранение целостности Оттоманской империи, неприкосновенности Константинополя и проливов. От Англии, утверждал Шувалов, во многом зависело предупредить переход русскими войсками Балкан. Для этого надо было надавить на Порту и склонить ее к скорейшему миру.
Обязательство придерживаться согласованных с великими державами условий мира и стремление не переступать Балканы были также доверительно доведены до Андраши и Бисмарка. При этом говорилось, что в случае упорства Турции Россия вынуждена будет вести войну до тех пор, пока не сломит ее. Но тема эта не акцентировалась и в целом меркла на фоне умиротворяющего тона российского канцлера. «По донесению Убри, — вспоминал Д. А. Милютин, — в Берлине не могли скрыть удивления, услышав от него о наших скромных заявлениях, которыми мы при самом начале войны заранее и добровольно связываем себе руки»[706].
Об обстановке очередной неопределенности, охватившей высшие круги российской власти, красноречиво свидетельствует письмо Нелидова Игнатьеву, посланное из Кишинева 27 апреля (9 мая) 1877 г.:
«Пишу к вам эти строки
И это просит главнокомандующий Дунайской армией — брат императора! И просит в самом начале войны! Получается, что война уже началась, а на самом верху нет четкой определенности в отношении того, как ее следует вести. Политической волей здесь и не пахнет. Надеяться же на успешные результаты войны в данном случае — вещь крайне сомнительная, разве что вновь уповать на русское «авось» да на стойкость русского солдата.
Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, как и Нелидова, крайне беспокоила эта обстановка «неизвестности», которая формировалась «преобладанием политики воздержания». Главным же ее инициатором, по мнению сторонников решительных действий, являлся князь Горчаков, а «второстепенные опасения и нерешительность» внушали послы из Лондона и Вены — Шувалов и Новиков.
