В итоге, освободив Болгарию ценой жизни сотен тысяч воинов и миллиарда казенных денег, Россия, стараниями своих правителей, была поставлена в крайне невыгодное, по сути проигрышное положение. Она оказалась с совершенно нежизнеспособным договором, обострившим ее отношения с Англией и Австро-Венгрией, и без главных залогов, с которыми могла бы начать с ними дипломатический торг на предстоящем саммите — проливы и Константинополь остались вне российского контроля. Не достигнув этого вооруженным путем, надеяться на то, что, упредив конференцию заключением двустороннего договора с Турцией, можно будет поставить европейские кабинеты перед свершившимся фактом — такой путь был чистейшей воды идеализмом. Это даже политикой сложно назвать. К тому же в сохранявшейся напряженной обстановке на Балканах заключение прелиминарного мира лишало Россию всех выгод неопределенного по времени военного перемирия. Теперь любое движение русской армии в направлении Константинополя и проливов могло совершенно оправданно рассматриваться как факт агрессии против независимого государства. Так что А. Б. Широкорад был совершенно прав, когда писал, что Сан-Стефанский договор был невыгоден России[1188].
В своем анализе политических событий начала 1878 г. авторы из Военно-исторической комиссии указали (правда, без ссылок на источники), что «на особом совещании» у императора 1 (13) марта Сан-Стефанский договор был «признан поспешным и ошибочным»[1189].
Действительно, в тот день у государя, как писал Милютин, «было совещание касательно
«Чтение этого акта, — писал военный министр, — оставило во мне впечатление чего-то недоконченного, непрочного, сделки насильственной, скороспешной. Каждый пункт договора подаст повод к придиркам и возражениям со стороны наших недоброжелателей на конгрессе»[1191].
Вот именно эту милютинскую оценку, я уверен, и усилили в Военно-исторической комиссии. Но по сути эти авторы оказались правы. И хотя 2 (14) марта Милютин записал в своем дневнике, что «государь доволен договором», но, думается, это была просто красивая мина при проваленной игре. Как можно было довольствоваться договором, который привел к необходимости с конца февраля чуть ли не ежедневно обсуждать планы возможной новой войны уже не только с Англией, ной с Австро-Венгрией?
Скорее всего, именно усиливающимися сомнениями в полезности Сан-Стефанского договора была продиктована задержка с его официальной рассылкой. Только 7 (19) марта ведомство Горчакова направило договор российским послам для доведения его европейским правительствам.
Что же касается императорского «довольства» договором, то оно вполне могло являться еще и ширмой, за которой скрывалось стыдливое нежелание Александра II открыто признать очевидное: окончательное решение о двустороннем прелиминарном договоре, принятое 5 (17) января, было крупной политической ошибкой с далекоидущими последствиями. И принято оно было в условиях, когда, казалось бы, все подсказывало «мыслителям» из Зимнего дворца более гибкую и перспективную модель политических и военных действий. Однако они принудили Турцию к Сан-Стефанскому договору, и в результате Россия угодила в капкан. Александр II чувствовал свою ответственность за создавшееся положение. В его переписке с главнокомандующим явно нарастал мотив сомнений: все, что мы делаем, скорее всего, не будет способствовать достижению поставленных целей. «…К сожалению, то, что я предвидел, сбывается, — писал Александр II брату еще 11 (23) февраля, — и главные затруднения теперь именно для нас и начинаются…»[1192].
Они и начались. Действия же российского правительства стали напоминать запоздалую и малопродуманную работу над ошибками.
