Николай решительно отвергал какое-либо вооруженное давление на султана и тем более соглашение по разделу его владений. Незадолго до появления Николая II в Лондоне Солсбери предложил припугнуть султана совместной англо-франко-русской демонстрацией в проливах. «Я решительно против подобного соглашения с Англией, — отреагировал российский император. — Это было бы на деле первым шагом к постепенному разделу Турции»[1718]. И в этом смысле была весьма показательна позиция российского правительства по Египту.
Если для Англии, как писал В. М. Хвостов, «в 1896 г. нейтралитет России в египетском вопросе мог казаться весьма ценным», то Николаю II теперь становилось неинтересным «платить» за проливы Египтом — «это в половину обесценивало покупку. Проливы получали теперь новое значение — как калитка к Суэцу, к большим воротам морского пути на Дальний Восток»[1719]. Эту оценку академика разделяет и современный российский исследователь внешней политики последнего российского императора П. В. Мультатули: «Николай II фактически отказал Англии в аннексии Египта…»[1720]. И с этим утверждением можно согласиться, даже несмотря на то, что на встрече с Солсбери Николай II, казалось бы, не заявил возражений по поводу британского владения Египтом. Однако фактор Страны пирамид не стал разменной картой в англо-русской сделке: «Египет за Босфор при нейтрализации Дарданелл». Сделка не состоялась. Стороны даже не приступили к ее обсуждению. Одновременно — точка зрения Парижа — вот что сильно влияло на текущую позицию российских политиков в египетском вопросе.
В контексте противодействия британской активности в армянском вопросе российский МИД неоднократно заявлял, «что в подходящий момент мы со всей добросовестностью и энергией поддержим пожелания Франции в отношении Египта». Еще в начале июля 1896 г. князь Лобанов-Ростовский говорил зятю королевы Виктории принцу Людвигу Баттенбергу, что восстановление доброжелательных отношений между Россией и Англией зависит от устранения всяких препятствий свободного прохода через Суэцкий канал и Красное море[1721]. Российская дипломатия всячески демонстрировала, что проблема Египта и Суэцкого канала не лежит исключительно в сфере англо-французских отношений, а, по аналогии с проблемой черноморских проливов, представляет общеевропейскую значимость. Лобанов-Ростовский жаловался, что так и не получил ответа от англичан «по поводу нейтрализации Суэцкого канала»[1722], на что Ламздорф заметил: «Думаю, что прав мой друг Ионии: в мирное время канал свободен, в военное время никакая конвенция не сможет его нейтрализовать»[1723]. Ну в точности как барон Бруннов в далеком 1854 г. о черноморских проливах.
Наступала кульминация Ближневосточного кризиса. В столицах великих держав прекрасно понимали, что новая волна резни армян, последовавшая за захватом Оттоманского банка, создавала ситуацию, в которой довольно легко было отыскать или придумать повод для силового вмешательства в турецкие дела. В этом смысле европейские кабинеты пристально наблюдали за действиями Лондона и Петербурга.
Не добившись ничего вразумительного от Николая II в Лондоне, Солсбери выступил с новой инициативой. В ноте от 8 (20) октября, обращенной уже ко всем великим державам, британский кабинет предложил поручить конференции послов в Константинополе выработать проект реформ для Турции и определить методы давления, которые бы заставили султанское правительство принять предлагаемые реформы. Как писал В. М. Хвостов, это предложение английского правительства, с одной стороны, «должно было нанести удар преобладанию русского влияния в турецкой столице», а с другой — создать основы для интервенции во внутренние дела Порты, которая могла «стать сигналом к обострению внутреннего кризиса в Турции, а затем — к ее разделу». В этом случае события вполне могли подтолкнуть Петербург к реализации сценария англо-русского соглашения «на базе все той же схемы: Египет, быть может, и Месопотамия — Англии, проливы — России»[1724].
Продолжая упрямо отстаивать статус-кво в Турции, российское правительство, тем не менее, согласилось обсуждать план реформ, но решительно отвергло выработку мер принуждения в отношении султана, «что заранее обрекало будущие разговоры послов на дискуссию чисто академического характера»[1725]. Такое решение Петербурга разочаровало Нелидова, предлагавшего отбросить политику статус-кво и начать вместе с англичанами давить на султана. Тем не менее для замыслов российского посла новая нота Солсбери оказалась весьма своевременной. Дело в том, что в конце октября Нелидов получил из МИДа новые инструкции. Прочитал, схватился за голову и срочно засобирался в Петербург.
