Уж коли война, то во имя большой цели. Возвращение Южной Бессарабии и контроля за устьем Дуная на эту роль явно не тянуло.
А как же освобождение Болгарии?.. О бескорыстии русского похода на Турцию говорилось очень много. Но, как показали итоги войны, подобные громогласные заявления оказались проявлением не только благородства и великодушия российских властей, но и показателем их политической неискусности и все той же нерешительности.
Под флагом освободительной войны надо было вынашивать стратегию окончательного решения Восточного вопроса — полного вытеснения турок в Азию и овладения берегами Верхнего Босфора, что превращало бы Черное море в «русское озеро», и на фоне чего аргумент о значимости контроля за устьем Дуная тускнел сам собой. Именно такой решительности от России ожидали в Европе. И если из Берлина к этому откровенно призывали, то в Вене и особенно в Лондоне этого серьезно опасались, но тем не менее готовились к тому же — окончательному исчезновению турецких владений в Европе под ударами русских штыков.
В своей статье Цион озвучил мнение очень многих политиков Европы. В 1871–1877 гг. только слепой не видел, насколько европейская ситуация благоприятствовала разгрому Турции и окончательному решению Восточного вопроса в интересах России. Да и действия самого Петербурга, казалось бы, говорили о том, что царское правительство работает в этом направлении.
Россия закрыла глаза на избиение Франции Германией, поквитавшись с племянником Великого императора за Севастополь, и вышла из режима нейтрализации Черного моря. Далее сближение с Берлином продолжилось, и Петербург явно пытался пристегнуть сюда Вену. За «Союзом трех императоров» стали просматриваться контуры континентального блока, выступавшие на фоне поверженной Франции. И такая перспектива уже могла обернуться настоящим кошмаром для англосаксов. Накануне войны Дизраэли было от чего нервничать: перспектива изоляции Англии и русского броска к черноморским проливам выглядела вполне реальной.
Далее же возможные ходы России разгадывались без особого труда. Петербург гарантирует Берлину статус-кво на его западных границах — сохранение Эльзаса и Лотарингии, — не противится балканским притязаниям Австро-Венгрии и… дорога на Константинополь, а значит к проливам, открыта.
История предоставила петербургским политикам уникальный шанс. Ничто не мешало им воспользоваться и тем самым укрепить замысел «русского блица» в войне с Турцией. Ничто… кроме их убеждений. Александр II c Горчаковым предпочли заниматься балансировкой «европейского концерта», заступаясь за Францию даже в Берлине, противясь балканским притязаниям Австро-Венгрии и упрямо твердя, что «не нужен нам берег турецкий».
Если даже допустить, что в голове российского императора все же скрывалась надежда в ходе войны прорваться к Босфору, то, надо признать, она была так придавлена страхами, что в результате, вместо работавшего на реализацию этой надежды замысла «русского блица», осуществился «турецкий гамбит», и русская армия оказалась под стенами Константинополя не в августе 1877 г., а лишь в начале января 1878 г.
После падения Плевны судьба предоставила императору Александру вторую попытку изменить стратегический курс и подчинить все усилия армии и дипломатии прорыву к черноморским проливам. Но вместо этого он позволил своим дипломатам и военным совершить два политических хода, о которых вскоре многие из них сильно пожалели, — парадимское послание в Вену и принятие идеи «прелиминарного мирного договора» с Турцией.
Еще даже не перебравшись с армией за Балканы, стараниями Игнатьева и Нелидова Александр II озвучил целую программу балканского переустройства в качестве условий начала мирных переговоров и при этом умудрился откровенно и беззастенчиво «кинуть» Вену. Он забыл о данных ей предвоенных обещаниях, оставил армию на пороге решающего наступления и уехал в Петербург. Последовавшее через месяц решение о «прелиминарном мире» только добавило русским проблем и резко ограничило их возможности маневра.
Александр II поступал абсурдно: с одной стороны, он призывал главнокомандующего не снижать энергию наступательных действий и затягивать оглашение туркам условий перемирия, с другой — принимал такие решения, которые этому прямо противоречили и опутывали действия армии цепями политических условностей.
С конца ноября 1877 г. вся афишируемая политическая программа российского правительства должна была состоять из очень кратких условий прекращения боевых действий:
