Николай Николаевич проявил просто поразительное безволие в ответственнейший момент, когда нужно было решительно пресечь роковые сомнения Левицкого, попустительство им со стороны Зотова и Непокойчицкого и отстоять собственные же разумные предложения. Прав был Гурко: в чем особенно грешил великий князь, так это «в отсутствии отваги»[288]. Это и дало о себе знать самым печальным образом в дни «Третьей Плевны». Главнокомандующий уже однажды не разобрался в ситуации, приказав Криденеру атаковать Плевну второй раз. Вот и 30 августа (11 сентября) он, по сути, выпустил бразды единого командования. Что он делал рядом со своим венценосным братом на наблюдательном пункте? Рассматривал бой в бинокль? Ведь с началом штурма стало очевидным, что диспозиция ломается. Именно как главнокомандующий он должен был метаться между отрядами, вникать в обстановку, быстро находить новые решения, маневрировать силами. После провала штурма великого князя с упреком спрашивали, почему он не взял командование штурмом в свои руки? Почему продолжал оставаться с императором, несмотря даже на то, что, как писал очевидец событий Скалон, «его тянуло на наш левый фланг, где шла главная атака Скобелева и IV корпуса»? Ответ великого князя был просто «очарователен»: «Я не принял начальства, потому что не мог отойти от Государя Императора»[289].
Присутствие Александра II, конечно, сковывало главнокомандующего, как, впрочем, и не его одного. Зотов с Новицким весь день 30 августа (11 сентября) ошивались рядом с императором. А отъезжали только для того, чтобы отменить приказ Крылова о посылке в помощь Скобелеву Шуйского и Ярославского полков. Ну не держал же, в самом деле, Александр Николаевич брата Николая Николаевича подле себя и никуда не пущал. Все это очень походило на банальный паралич воли главнокомандующего в ответственный момент. Такое часто происходит с личностями несильными, особенно на войне, когда от их действий зависит судьба сражения.
Вечером 29 августа (10 сентября) погода резко испортилась. Пошел дождь. Не прекратился он и на следующий день. Дождь перед сражением — дурной знак для атакующих, будто сама природа заранее оплакивает тщетность их кровавых усилий. В ночь с 5 (17) на 6 (18) июня 1815 г. южнее Брюсселя на двух плато — Бель-Альянс и Мон-Сен-Жан — было то же самое. Но ведь там был сам бог войны… И тем не менее… «Неужели Ватерлоо?! Спаси и сохрани!» — наверняка пронеслось в головах многих русских воинов.
В «Описании Русско-турецкой войны…» резюме произошедшего под Плевной по-военному сухо и точно:
«В общих чертах сражение разыгралось следующим образом: 30 августа войска правого фланга — овладели Гривицким № 1 редутом, войска центра — были отбиты, на левом фланге — генерал Скобелев взял оба Скобелевские редута; на следующий день, 31 августа, правый фланг и центр — боя не вели, чем воспользовался Осман-паша и, обрушившись с превосходными силами на войска генерала Скобелева, заставил их отступить»[290].
Но скупая точность этого описания скрывает и трагизм самопожертвования воинов, и позор командования русской армии в те последние два дня августа 1877 г.
Согласно диспозиции на 30 августа (11 сентября), силы штурмующих должны были распределиться следующим образом. Русские и румынские части общей численностью в 48 батальонов атакуют два Гривицких редута на правом фланге. Колонне генерала Скобелева при поддержке отряда князя Имеретинского общими силами в 22 батальона диспозицией предписывалось «атаковать укрепленный неприятельский лагерь, прикрывающий город Плевну со стороны Ловчинского шоссе». Командующий IV корпусом генерал Крылов должен был с 30 батальонами атаковать правее Скобелева т. н. центральные укрепления, и прежде всего выдававшийся вперед редут Омар-бей-Табия.
