Теперь, казалось бы, до полного успеха оставался последний шаг — получить от лидеров восстания обещание, что они удовлетворятся осуществлением проектируемых в Вене преобразований и сложат оружие. Вступить с ними в переговоры, по общему согласию держав, было поручено австрийскому наместнику в Далмации генералу барону Г. Родичу, убежденному стороннику скорейшей аннексии Боснии и Герцеговины. Однако сделать этот последний шаг так и не удалось. Но прежде о другом.
В конце 1875-го — начале 1876 гг. в российском МИДе царила атмосфера явного оптимизма. Вернувшийся из полугодового отпуска Горчаков был доволен тем, какой оборот принимают дела, и, похоже, не сомневался в успехе примирительной миссии Родича. В разговорах с иностранными послами он одобрительно отзывался о министрах султана, которые проявили, по его мнению, мудрость и подчинились воле великих держав. Горчакову вторил директор Азиатского департамента МИДа и одновременно товарищ министра Н. К. Гирс. Он уверял английского посла лорда А. Лофтуса, что Россия ни под каким видом не выйдет за рамки общеевропейского соглашения и не станет действовать в одиночку. Последовавшие ходы России в балканской партии только подтвердили этот настрой руководства российской дипломатии. Петербург присоединил свой голос к голосам Лондона и Вены и вместе с ними настойчиво советовал Сербии и Черногории проявить сдержанность и не создавать препятствий усилиям держав по водворению мира в восставших областях. Российским агентам в Белграде и Цетинье было предписано заявить князьям Милану и Николаю, что в их же интересах убедить лидеров восстания не противоречить намерениям великих держав. В ином случае Россия отказывалась защищать Сербию и Черногорию от могущих возникнуть для них серьезных опасностей.
Тем временем в Константинополе активность Н. П. Игнатьева набирала обороты. А действовать ему приходилось на два фронта.
Во-первых, пожар антитурецкого восстания явно разгорался. С августа 1875 г. все тревожнее становилось в Болгарии. До Игнатьева доходили сведения о готовящемся там восстании. В сентябре 1875 г., после подавления турками волнений в Эски-Загре, он бросает свои силы на предотвращение антиболгарских эксцессов со стороны османских властей. Как пишет болгарский биограф Игнатьева К. Канева, по настоянию русского посла были уволены вали Одрина и каймаканы[465] Эски-Загры и Казанлыка. «Он постоянно говорит о том, что отправка войск в Болгарию, жестокое отношение местных представителей власти к болгарам подтолкнут последних к восстанию, и тогда Россия и другие страны не смогут оставаться безучастными»[466].
Во-вторых, Игнатьев буквально бил в набат, чтобы предостеречь российскую дипломатию от близорукого увлечения соглашательством в духе «европейского концерта». В ноябрьском 1875 г. донесении Горчакову он еще раз настоятельно напоминает, что действия России в рамках соглашений с Веной и Берлином не должны исключать ее самостоятельности в балканских делах. Игнатьев опасался, «что оскорбленный султан бросится в объятия младотурок и Англии и с российским влиянием в Турции будет покончено. События пошли по предсказанному им пути»[467].
Тем временем миссия барона Родича провалилась. Казалось бы, под давлением великих держав Порта явно шла на уступки. Она не только объявила амнистию инсургентам, но и согласилась на заключение с ними двенадцатидневного перемирия. Однако в ходе переговоров в Суторине лидеры повстанцев отвергли ноту Андраши. Не доверяя турецким обещаниям и надеясь, что ветры европейской дипломатии задуют в их паруса, они усилили свои требования[468]. Полная их реализация превращала суверенитет Османской империи над восставшими провинциями в очевидную фикцию. Поэтому Порта категорически отказалась рассматривать новые требования восставших и возобновила боевые действия.
Возмутились и европейские правительства. Они признали притязания восставших чрезмерными и не подлежащими удовлетворению.
Однако вот тут-то российский канцлер не выдержал и передернул карты. Он заявил, что требования восставших вовсе не противоречат предложениям графа Андраши и что они свидетельствуют о готовности главарей восстания сложить оружие. Вину за срыв переговоров Горчаков полностью возложил на Турцию и весной 1876 г. вновь стал заявлять о необходимости добиваться автономии Боснии и Герцеговины совместными усилиями великих держав[469]. Князь Александр Михайлович был так раздражен на турок, что в его риторике явно стали слышны воинственные нотки. «Теперь, — говорил он, — слово остается за пушками и надо выждать дней десять результата боя»[470]. Тем не менее финал подобной воинственности у Горчакова всякий раз был один: Россия не преследует тайных корыстных целей, не хочет территориальных приобретений, а добивается только лишь улучшения положения балканских христиан при непременном согласии с великими державами.
