Весьма любопытный эпизод произошел в начале апреля 1876 г. в Петербурге, где Горчаков «поведал английскому послу, что, по его глубокому убеждению, Порта никогда не выполнит обязательств, принятых ею пред Европою относительно улучшения участи ее христианских подданных, потому что она бессильна сделать это». Лорд А. Лофтус не скрыл своего удивления и заметил, что незачем было тогда требовать от турецких властей того, что они не в состоянии выполнить. «Это правда, — согласился Горчаков, — но когда ей были предъявлены наши требования, мы думали, что Порта располагает большими средствами, имеет более жизненности (vitality), что она не столь немощна, как оказалось с тех пор»[471].
«…Мы думали…» — чистой воды лукавство российского канцлера. Именно последние четверть века Порта наглядно демонстрировала эту самую «немощность» в вопросе улучшения положения своих христианских подданных. И уже с начала балканского кризиса только слепой мог не видеть новых тому подтверждений. Да и кого имел в виду Горчаков за этим «мы»? Дело было вовсе не в том, что «мы думали», а в том, на что надеялись — на эффект согласованного общеевропейского давления на Турцию, в результате чего удалось бы и «замять восстание», и не обострять Восточный вопрос.
Где-то с весны 1876 г., «обычно лучезарный и шутливый», Горчаков все чаще мрачнел, как только речь заходила о событиях на Балканах[472]. Такое изменение в настроении канцлера было следствием как его раздражения от действий турок, так и понимания очевидного тупика предыдущих усилий давления на Порту. Именно этим можно объяснить тот факт, что когда английский и турецкие послы обратились с просьбой удержать черногорского князя от вмешательства в борьбу герцеговинских повстанцев, то князь Горчаков ответил резким отказом. Более того, он заявил лорду Лофтусу, что «если усилия европейских держав вызвать примирение Порты с инсургентами останутся бесплодными, то он хотя и не предпримет ничего, чтобы возбудить… Сербию и Черногорию к действию, но и не станет их более от него удерживать»[473]. Но выход из дипломатического тупика Горчаков по-прежнему предпочитал видеть в согласованном давлении великих держав на Порту в интересах балканских славян.
А разве Горчаков не сознавал очевидных острейших противоречий во взглядах великих держав на этот самый процесс давления? Неужели он не замечал того, что некоторые из держав, прежде всего Англия, вовсе не были в нем заинтересованы? Разумеется, подобной близорукостью российский канцлер не страдал и все хорошо понимал. Так почему же?
После одного из докладов императору в Ливадии в середине июля 1876 г. Милютин записал в своем дневнике слова императора:
«Постоянно слышу я упреки, зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. <…> Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России. <…> Конечно, если нас заставят воевать, — мы будем воевать; но я не должен подать ни малейшего повода к войне. Вся ответственность падет на тех, которые сделают вызов, и пусть тогда бог решит дело. Притом не надобно забывать, что секретный союз, заключенный мною с Германией и Австрией, есть исключительно союз оборонительный; союзники наши обязались принять нашу сторону, если мы будем атакованы; но они не сочтут себя обязанными поддерживать нас в случае инициативы с нашей стороны, в случае наступательных наших предприятий,
