По следу северного оленя (СИ) полностью

Christmas, children, is not a date. It is a state of mind.

— Mary Ellen Chase

У него никогда не имелось особенного багажа за понурыми плечами, а чёрный чемодан на шатких колёсиках как назло казался в тот вечер не просто тяжёлым, неуклюжим и до раздражённого нетерпения раздутым — чемодан этот был попросту неподъёмным. Он скрипел, ворчливо покачивался из стороны в сторону, упрямо цеплялся просевшим днищем за дорожную брусчатку, прилипал к бордюрам и карнизам поднявшимися дыбом застёжками, застревал в ельнике, сброшенном протасканными туда и обратно умирающими зелёными деревьями.

Чёрт поймёшь как и чёрт поймёшь чем набитая поклажа тяготила руку и поднывающее сердце, шаг заплетался в себе самом, норовя оборваться да заплутать, и Мишель Бейкер, запахиваясь в воротник белого дорожного пальто, мрачно сутулился, сводил на переносице аккуратные тёмные брови, прикусывал замёрзшие — сине-алые, будто ягодный джем — губы.

Поздний декабрьский ветер трепал изрядно отросшие волосы, щипал ходящую мурашками кожу, забирался в закоулки ворчливо отворачивающейся души, перевязанной по случаю не празднично-алой, а траурно-серой подарочной ленточкой, не пропускающей за грубую драпировку ни повсеместных рождественских огней, ни вязаных варежек на оленьем меху, ни хлопьев перламутрового снега, ни завлекающего аромата молотого мускатного ореха, приправленного запечённой вместе с яблоками корицей.

Мишель ёжился, протаскивая ношу сквозь напоенные живой вечерней музыкой подземные тоннели. Пинал ту носками сапог на скользких лестницах — песок на тех водился изборчивый, своенравный: на одной ступеньке лежал, на другой — ничего и близко подобного. С трудом протискивался в узкие двери переполненных переходов, отпихивался локтями от беззаботной кутящей толпы, пускающей в синее небо бумажные взрывы грохочущих хлопушек — долгожданный Сочельник обещал нагрянуть через два с половиной часа, и все нормальные люди собирались родными стаями, в то время как ненормальный юнец с яркой внешностью угрюмо, но неотступно продвигался к напитанному моторикой железному зверю, прикорнувшему у причалов притихшего автобусного порта.

Принеси ветра рождения в его жизнь чуть больше недостающей осмысленности — Мишель, наверное, никуда бы не поехал. Не потащился бы он к человеку с насмешливым именем — ладно, фамилией, именем его всё ещё был «Алан» — Кармы, ради пустой, совсем не нужной встречи бесцельно пересекая чужие города и границы. Не вгрызался бы сточенными зубами в насильно запихнутые в глотку вензеля, не заглушал бы тоскливого отчаяния вяло трепыхающегося сердца, что, боязливо заворачиваясь в прянично-шоколадную фольгу, шептало: если Алан и значил что-то, то очень и очень давно. Так давно, что Мишель — с год назад, с три, с пять…? — успел позабыть о тех временах, не оставив при себе ни важных воспоминаний, ни светлых слов. Так давно, что, уже однажды бросив его, человек-Карма опять позволил себе швырнуть на грустную человеческую свалку две горсти проеденных красной ржавчиной дней: так спокойно, будто между ними ничего никогда не случалось, появился веянием новогоднего призрака, поманил смеющимся пальцем, неряшливо потёр переносицу, растянул рот в виноватой улыбке, нашептал, словно глупый обманщик-джин из замусоленной бутылки, три ничего не обещающих обещания, и Бейкер…

Бейкер, заранее прекрасно знающий, что джины ничьих желаний не исполняют — наоборот только отнимают те последние мечты, что спрятались под ноющей ложечкой, — тускло оглянувшись на имеющееся у него абсолютное Ничего и самому же себе наступив на сопротивляющуюся глотку, послушно поплёлся на возвращающий всё по своим местам зов, с тошнотой и обидой на собственную слабость впихивая в багажный отсек пресловутый откормившийся чемодан, вобравший его страшное и повальное…

Всё.