Врезался Мишель со звенящей силой, с неподдельным искромётным чувством, с отдающейся тошнотой болью, чёрно-алым кружением в глазах, скрипом сомкнувшихся зубов и резкой вспышкой в надруганной макушке, спрессовавшей, если верить терзающим ощущениям, весь несчастный череп разом. Врезался и, не находя сил собрать из завертевшихся вокруг обрывков цельное полотно, так и рухнул обратно на примятое сиденье, впиваясь скривившимися пальцами в раскалывающиеся пульсацией виски.
За то, что чёртов ублюдский ублюдок, которого он даже не успел толком разглядеть, стал фактически единоличным свидетелем этого вот несмываемого унизительного позора, Бейкеру его нестерпимо сильно захотелось прикончить. Просто взять и прикончить, впиваясь клыками-когтями в скотскую глотку и терзая ту под едкий матерный рык до тех пор, пока поверженное тело недобитого медоносца не свалится прямиком к ногам.
Прикончить, дьявол всё забери!
Заслужил, замучил, пусть расплатится уже хоть кто-нибудь за всю его паршивую пародию на жизнь! Немедленно! Сию же секунду!
Прикончить его, и точка!
Только вот Мишель…
Мишель не прикончил.
Даже не окрысился.
Ни слова не сказал.
Вообще ничего, если уж на то пошло, не сделал: шарахнулся только — диковато и недоверчиво, — когда этот проклятущий тип, понятия не имеющий о каких-то там прописях правильных заповедей и чужого причитающегося пространства, оплаченного, между прочим, расценкой грёбаного билета, взял и, обманчиво успокаивающе улыбаясь проснувшейся да заозиравшейся в растерянности всклокоченной стюардессе, перетёк в свободное рядом с Бейкером кресло, безапелляционно притрагиваясь к плечу кончиками теплейших — такие вообще бывают на этом чёртовом свете…? — пальцев.
Кажется, он ещё и что-то говорил.
Кажется, обеспокоенно водил перед глазами пальцами руки другой, ненароком задевая разбросанные тут и там шелковистые волоски, так и манящие ненадолго, скользящим да таинственным движением, к ним прикоснуться.
Кажется, хмурил чересчур светлые брови и показывал прокравшиеся на бледное лицо морщинки, обосновавшиеся там не то от пожарящей внеплановой тревоги, не то просто так, потому что седой же какой-то, а значит, не такой и молодой, как краем скошенного глаза до этого чудилось.
Мишель должен был убивать и проклинать его за всё замечательное да хорошее, ещё раз убивать и ещё раз проклинать, пиная сапогами, локтями и выдранными из пазух сиденьями, а сам сидел, таращился, непонимающе потряхивал чумеющей головой, силясь отогнать от той навязчивое гудящее наваждение, и ни разу не понимал, что говорят потрескавшиеся губы напротив, складывающиеся в насмешливые беззвучные жесты подбитых стрелой индейских каноэ.
У мира вообще отключило питание, мир обесточился и потерял с прежней реальностью всякую связь, автобус остался желтеть в мокрой надрывной метели, и в отблесках сырого вьюжного снега, гроздьями налипающего на чёрные стекла, Бейкер отрешённо, проглотив кусающий за язык пыл, глазел на серебро чужих волос — не то и впрямь до глупости седых, не то просто перекрашенных, как давно уже стало принято, если надоедало находить по утрам в зеркале одно и то же знакомое замызганное лицо. На сталь взволнованных, то сужающихся, то вновь взрывающихся в космическом зрачке глаз. На непонятный и крючковатый, но давно уже сросшийся шрамный след, пересекающий левую щёку затянутой тонкой кожей белой полосой. На ещё более непонятную безделушку-каффу, венчающую левое ухо зубами чешуйчатого драконьего зверя, подушечной кошачьей лапой и позвякивающей от каждого — так вот откуда доносился этот звон, стучащий копытами заблудившегося Клауса — движения жестяной побрякушкой — кругловатой, с дымчатой спиралькой и единственным ромбовидным камнем, болтающимся на конце.
Тип этот был не то на десяток лет старше самого Мишеля, не то не на десяток, а меньше, пряча настоящего себя за дряхлыми сединами стареющей на душу собаки; вполне развитое тело притаилось за полами и аккуратно подвёрнутыми рукавами вязаного кардигана дождливого окраса, а поверху шуршал и бархатился расстёгнутый дублет винного бургундского оттенка, отороченного по капюшону пушистой собольей шкуркой. Не хватало только, если хорошенько подумать, какой-нибудь нашивки лапландских странствующих оленей да холщового мешка за спиной — и получился бы недокормленный Санта из чьих-то несбывшихся грёз, променявший вытесненные миром сани на автобусную карету, колесящую небесные дороги в час английского обмена подарками да французского Ревейона — богатейшего воспевания полуночной праздничной трапезы.
— …в порядке…?
Мишель недоуменно сморгнул, дёрнулся. Нехотя протёр ребром ладони слезящиеся глаза и, мотнув на пробу головой — кружение никак не проходило, — непонимающе, но хмуро уставился на недоделанного святца, совсем не догадываясь, что сам сейчас похож на дикого, никогда не имевшего дома кота-инея, потерявшего вербеновую душу в пыльных можжевеловых снегах.