Думающий свои дорожные сны автобус завертел синегривого — за спиной всегда шелестела персональная беспроглядная ночь — юнца беспокойными тревогами, преодолёнными километрами плавно-прощального хода, билетными бумажками, улыбчивой стюардессой с ещё одним насмешливым именем — Жанна, Жанна, кем ты там обожаема, кем желанна в чёртову одинокую ночь чёртового салютующего мира? Ничего не значащими бирками — свои Мишель прикрепил на запястье, чтобы не потерять, — обитыми велюром — красным в чёрный квадрат — сиденьями и бархатными, что усатые конские носы, стенами усыпляющего салона. Кнопками искусственного освещения — каждому личного, отдельного, своего, а всё равно если и освещающего, то в критичной степени всё. Неслышным гулом перемолотого рождественского ветра во включённых на полную мощность кондиционерах — было вообще-то холодно, но декабрь, переодевшись одним из пассажиров, успел прокрасться внутрь, усесться, наколдовать: ветер в итоге продолжал дуть, автобус не слушался, стюардесса извинялась бесплатным горячим чаем и преждевременно предложенными одеялами. Вшитыми в спинки кресел молчаливыми планшетами с фильмотекой самых неудавшихся, жалких, нашумевших и скудоумных блокбастеров за такие же жалкие и скудоумные времена. Дожидающейся в карманном плеере музыкой, летучим вай-фаем, соткавшим с затерявшимся в подкладках пальто айфоном жалкую, но покалывающую кожу нервозную связь: если вибрировал один — вибрировал и другой, и дрожь от чужого наэлектризованного присутствия раз за разом рикошетила пулей по застывающему телу. Тощей ёлочной веткой с небьющимися пластиковыми игрушками, худо-бедно привешенной к потолку, и берегами покачивающегося, медленно отчаливающего жёлтого города ровно за два часа до торжественного рождения ничего не изменившего Спасителя.
Мишель не любил Рождество; особенно даже не помнил, что то где-то и почему-то существовало, разбросав по свету выпотрошенный из овечьей колыбели пуховый снег, и Рождество, следуя закону отторжения, сговорчиво отвечало темноглазому юнцу той же не случившейся взаимностью.
Он, по крайней мере, привык в это верить.
И действительно ведь верил, действительно старался не обнадёживаться и обходить дни чьего-то сердечного веселья невзрачной стороной, пока…
Пока шалый, сумасшедший, рано или поздно приходящий по душу всякого праздник, истинно обывающий не в метеличьих перинах с перечными горошинами, не в разлапистой голубой хвое, не в сусальном блеске гирляндовых оленей, а в сердце и душе самых обыкновенных да простых людей, не швырнул в лицо запруду смеющейся душистой корицы да леденечного порошка с мандариново-мятным семечком.
Пока Рождество — хитрое, каверзное и дурашливо-игривое — не подарило ему его.
🦌
Автобусный салон, отрезанный от проносящегося рядом мира, бережно хранил ту удивительную пустоту, под чарующим присутствием которой начинало казаться, будто остальная планета — она просто взяла да, уснув глубоким столетним сном, по-белоснежкиному умерла. Свершился напророченный кем-то апокалипсис, о котором забыли предупредить в ежевечерних новостях; люди, обернувшись осенними кленовыми листьями грибастой расцветки, не проснулись и случайно задохнулись под шёпотом спустившегося с гор ледникового снега. По земле пробрели, грузно отгремев костяными барабанами, бородатые великаны перевернувшегося Асгарда, Хельхейма и ещё десятка-другого освободившихся скандинавских стран — поросших северным кедром, синим льдом, гложущими подземный камень троллями. Вместе с напевающим колыбельные аквилоном пронеслись над смолкшими пустошами чёрные коты Йоля, пожирающие празднующих человечков в неугодных одеждах красными-красными голодными ртами, задули в ржавые горны исполинские жители затонувшей Гипербореи, обернув кислород и слюдяные волны поблёскивающей в полуночном солнце изящной сосулькой.
Всё, что осталось от прежнего неуёмного мирка — это маленький одинокий автобус, перевалочно колесящий по рытвинам залитых бетоном дорог: жёлтый, приметный в темноте перемигивающимися грустными фарами, а в нём — два водителя в синих фуражках, стюардесса по имени Жанна, сонно завёрнутая в клетчатый плед на сдвинутых вместе передних сидениях. Мишель, занимающий пятое от лобового стекла место — уютно зашторенное занавеской, расползающееся испариной согретого дыханием окна. Причудливый дед в чёрной вязаной шапке с пацифистской нашивкой окрылённого сердца и чёрными округлыми очками на горбящемся носу. Бабулька, постоянно забывающая причитающийся кресельный номер, а оттого перемещающаяся после каждого получасового посещения туалетной комнаты между пустующими номерами двадцать девять, тридцать и отчего-то — сорок три. Ещё где-то там, далеко позади, куда не хотелось ни оборачиваться, ни узнавать, пребывал на вымышленно-перевозном аборигенском острове лоснящийся чернокожий мавританец, обвешанный связкой пахучих бананов и тремя рядами толстенных наушников, и…
Собственно, последний чёрт-те знает кто, волей издевательской судьбы усевшийся не где-то, а прямиком и точнёхонько за спиной у Мишеля.