На заставе меня сразу объявили шпионом какой-то иностранной разведслужбы и отвезли в город в следственную тюрьму НКВД. Там меня поставили "на конвейер". Это непрерывный допрос. Следователи меняются, а я остаюсь все тот же. Семь суток без сна и еды, даже без возвращения в камеру. Мне не давали сидеть, меня били и очень жестоко. Я был в полубредовом состоянии. Терял сознание и падал на пол. Меня обливали ледяной водой, к носу подносили нашатырь. От меня требовали сознаться в шпионаже и в пользу какой страны. Рот пересох, губы разбиты, язык как терка, и я хрипел следователю: "Я простой монах, я шел к братьям, к своим братьям русским. Я русин. Я с Закарпатья". Следователь выдохся, перед моим лицом рука с пистолетом: "Сознавайся, гад, в последний раз предлагаю. Застрелю, как собаку! Считаю до трех: раз, два, три!" - Бьет меня по голове рукояткой пистолета.
Судила меня тройка НКВД. Суд продолжался семь минут. Приговор: 15 лет - за шпионаж, 5 лет - довесок за религиозность и еще 5 лет ссылки. Итого: 25 лет.
Затем, столыпинский вагон - это клетка для зверей на колесах. И пошло колесить: Перлаг, Свирьлаг, Воркута и прочее - все за полярным кругом и, наконец, Колыма. Не знаю, зачем меня так гнали? Мотался я среди сотен тысяч полубезумных, изнуренных непосильным трудом, болезнями, голодом, лютыми морозами людей, обреченных на смерть. От цинги выплевывали зубы, от морозов выхаркивали кровавые куски омертвевших легких. Обмороженные ноги в язвах, глаза воспалены, сердце заходится от страшной усталости. Но я держался, и Господь хранил меня. Сказывалась аскетическая жизнь в монастыре и привычка к скудной постной пище. Потом я был молод и здоров телом и духом. Я молился и верил, что Господь поможет мне. Но вот, нам объявили, что Германия напала на СССР. Началась война. Однажды меня вызывают к начальнику: "Номер 437, с вещами". Спрашивают: "Вы подданный Чехословацкой республики Кундря?" - "Да, - говорю, - гражданин начальник". - "Есть приказ мобилизовать вас в Чехословацкий корпус генерала Людвига Свободы, чтобы своей кровью искупить вину вашу перед Советским Государством". - "Моей вины нет никакой, но я пойду на фронт".
И вот, я обмундирован и на фронте в составе Чехословацкого корпуса. Ох, война, война - это не мать родна. Тяжела ты, проклятая, каинов это труд, и для монаха не занятие.
Одно меня утешало - это память о святых воинах-монахах Осляби и Пересвете, которых игумен святой Сергий Радонежский послал сражаться на поле Куликовом. Итак, с боями, вместе с корпусом я дошел до Праги. А затем меня отправили в Москву охранять Чехословацкое посольство. Стою, охраняю в чехословацком военном мундире, орденов на мне целый иконостас - и советские, и чешские, бравый был парень, девушки идут, заглядываются.
В свободное время езжу в Загорск, в Троице-Сергиевскую Лавру. Свел большое знакомство. Встретил там архиепископа Луку, профессора-хирурга. Наконец, меня демобилизовали, а в Лавре рукоположили в иеромонахи.
Вернулся на Родину. Здравствуй, Верховина, мати моя, вся краса твоя чудова у меня на виду. Опять в своем монастыре. Дошел там до игумена, а потом доспел и до архимандрита. Живем, слава Богу, грехи отмаливаем. Да вот, опять гром грянул. Пришел к власти Никита Хрущев. Стал гнать церковь православную. От начальства поступил строгий приказ: закрыть наш монастырь, а монахов распустить. Вот дьявольское искушение. Я послал отказ. А они прислали на машинах целый отряд милиции. Стали менты бревном в ворота бить. Ворота повалились. Я кричу: "Святый Георгий, помогай!" Менты ворвались. Началась свалка рукопашная. Кому нос расквасили, кому фонарь под глаз. Меня, раба Божия, как зачинщика арестовали. Сижу, пою: "Верховина, мати моя". Арестанты под благословение подходят. Судили меня, влепили срок, как рецидивисту. Молился я, и Господь надоумил меня написать Президенту Чехословакии Людвигу Слободе. Пишу: "Господин Президент, пишет лично известный Вам подпоручик Кундря, который прошел с Вами дорогами войны до Праги. Так, значит, и так. Опять посажен за то-то и то-то. Уже не как шпион, а как архимандрит". Прошел месяц. В камеру приходит вертухай, кричит: "Кундря, на выход с вещами!" Не забыл генерал боевого товарища. Дай Бог ему здоровья.
Приехал на место. Церковное начальство трепещет. Упрятали меня на Верховину, подальше, в самый медвежий угол на приход. Ну, вот и конец, и слава Богу.
На следующий день рано утром до литургии батюшка Иов учинил блудному Ивану бесоизгнание. Батюшка вместе с церковным старостой - здоровенным мужиком-лесорубом завели Ивана в церковный притвор. Вскоре оттуда раздались такие жалобные вопли, такой визг, как будто на Рождество кабана резали. Потом был покаянный плач, и еще с полчаса все было тихо.
Наконец, шатаясь, вышел Иван, взъерошенный, потный, красный, но притихший и смиренный. Он вытирал ладонью слезы и бормотал:
- Чтобы я когда - ни Боже мий. На вики все. Да, чтоб мене Бог побил. Завтра запишусь в монахи.
Спрашиваю, а вышел ли бес?
- О-го-го, еще какой! Велыкий, та вонячий, косматый, як горилла.
- А что делал батюшка?
