Громадным кованным ключом Федя запер церковные двери и пригласил меня на трапезу к себе в дом. По лестничному крыльцу поднялись в жилое помещение. Направо - русская печь, под стенами лавки, в красном углу образа и большой стол. Семья стояла в ожидании. Большак прочел молитву: "За молитв святых Отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных. Аминь. Ядят нищий и насытятся, и восхвалят Господа взыскающии Его, жива будут сердца их в век века".
Семья села за стол. Рядышком сидели неженатые Федины братья: Тереха, Степан, Петруха. Под образами большак - отец. Напротив посадили нас с Федей. Старуха-мать и молодуха - жена Феди, подавали на стол, орудуя в печи ухватами. Здесь быт был твердо установлен и держался, как в старые времена. Есть еще в громадной России такие "оазисы". На стол поставили большую чашку с мясными щами. Мне, как гостю и городскому человеку, дали особую миску. Горкой лежали нарезанные большаком ломти свежеиспеченного ржаного хлеба. Все взяли по ломтю и стали степенно хлебать щи. Когда подобрались ко дну, большак стукнул ложкой о край чашки, и все по очереди стали ложками таскать куски мяса. После по многу стаканов пили чай из самовара.
Федя отвел меня в особую клеть для гостей и уложил спать. Смотря на теплющуюся лампадку перед образом Спасителя, я вспомнил свою первую поездку в Тихвин на Пасху в конце семидесятых годов. Я тогда приехал днем и сразу пошел к знакомому батюшке иеромонаху, который служил на приходе в храме, в народе именуемом "Крылечко". Этому батюшке был предоставлен епархией отдельный хороший дом с садом и колодцем, новенькой обстановкой, посудой для личного пользования и для архиерея, если таковой пожалует сюда, всякие ковры и прочее. Но сам батюшка, отвергая комфорт, выбрал себе маленькую комнатку - келью, где стояла узкая железная койка и аналой. Он был еще молод, но, по-видимому, уже успел заслужить у прихожан внимание и уважение, ореол которых краем касался и меня, когда я приходил во храм, потому как был лицо, приближенное к батюшке. Это был особый батюшка. Он был хорош и лицом, и ростом, и умом. Всей душой он стремился к благочестию, но он был человек, и дьявол долил и искушал его непрестанно. Он был в постоянной духовной брани с силами зла и с сокрушением говорил мне, что в каждой складочке его монашеской мантии сидит по бесу. Я возлагал на батюшку большие надежды и всегда думал: быть, быть ему епископом, потому что Господь щедро одарил его многими достоинствами. Дело было в конце Великого поста, и мы в этот день пообедали с ним скромно: гороховый суп, кусок ржаного хлеба и все без возлияния елея. Правда, еще пили чай с булкой. Уже смеркалось, и я пошел прогуляться по малолюдным улицам городка. Приближалась Пасха. Она в этом году была ранняя, и снег еще не сошел, но уже чувствовалась весна, и воздух по-весеннему был мягким, теплым и приятным. На этой улице дома были небольшие, большей частью деревянные. За занавесками двигались тени. Люди собирались ужинать или отдыхать после дневных трудов. Местами со дворов слышался собачий лай, но он был приглушенный, как это бывает, когда еще лежит снег. Я брел себе потихоньку, думая о том, как можно было бы мне жить здесь мирно и спокойно, без всяких треволнений и забот. Около одного дома из открытой форточки слышались прекрасные звуки Шопеновских ноктюрнов. Кто-то играл на рояле. Я остановился и слушал, пока не раздался последний аккорд. Уже изрядно стемнело, и я дошел до шлюза канала, где стоит новодельная деревянная часовня древнерусского пошиба. Я стал под фонарем и посмотрел на часы. Из-за угла часовни, покачиваясь, вышли два субъекта с насандаленными носами.
- Отец, - хриплым голосом обратился один из них ко мне, - там за углом есть две бутылки. Возьми их себе на табак. - Покачиваясь, они удалились.
Я вернулся домой. Батюшки еще не было, но он скоро пришел и принес сетку отличных красных помидоров.
- Батюшка, вы волшебник! Откуда здесь в конце зимы такие роскошные помидоры?
- Бог послал, - ответил он, улыбаясь.
Быстро пролетела Страстная седмица. В Страстную Субботу у батюшки были большие хлопоты с освящением куличей. Народу с корзинками собралось много. Все суетились, старались побыстрее освятить свои приношения. Чин освящения происходил в церковном притворе. Милиционер, стоявший снаружи, регулировал впуск богомолок с корзинками и к концу уже совсем упарился. Освящая содержимое корзинок, батюшка углядел в одной из них добрый кусок свиного окорока.
- Это чья корзинка?! - закричал он.
- Моя, - ответила молодая богомолка с круглым, румяным лицом. - А что?
- А то, - сказал батюшка, - что в храм Божий мясо вносить не дозволяется.
- Как так не дозволяется? Его надо освятить.
- Не буду освящать, и вас прошу выйти с непотребным здесь продуктом.
- Ах, еще и непотребный продукт! А вот не выйду!
